Она попыталась зажечься для лисёнка.
Из клюва вырвался лишь удушливый дым. Чёрный, маслянистый, он повис в морозном воздухе забытым обещанием и пах горечью: старой золой, плавленой медью. Лисёнок чихнул, потёр нос лапой и посмотрел с тем особенным выражением, какое бывает у зверей, когда они ждут чуда, а получают гарь.
Когда-то — очень давно, словно в другой жизни, — Жар-Птица умела греть. Не светить — именно греть. Стоило расправить крылья, и по лесу расходилось спокойное тепло. Просыпалась трава, звери выходили из нор и устраивались у корней деревьев. Свет им был ни к чему. Нужно было тепло.
Теперь его не осталось.
Она долго собиралась с силами. Закрыла глаза и потянулась внутрь себя — туда, где когда-то билось горячее птичье сердце.
На его месте лежал холодный камень.
Тяжёлый. Неподвижный.
Жар-Птица прижалась к нему, словно надеясь хоть немного отогреть. Всё исчезало без следа, впитывалось, как вода в сухой песок. Где-то в самой глубине ещё жила крошечная искра. Но стоило потянуться к ней — между ними вставал камень.
Дым вырвался раньше.
Чёрный. Маслянистый. Густой.
Лисёнок зажмурился, замотал головой, снова чихнул и не убежал. Лишь перебрался на соседний сугроб, подальше от дыма, но не от неё.
— Ты же праздник, — прошептал лес.
Укора не было. Только память. Лес вообще редко укорял — он помнил.
Помнил, как после каждого взмаха крыльев золотели верхушки сосен. Как молодые папоротники тянулись навстречу теплу. Как старые ели переставали скрипеть, едва Жар-Птица пролетала мимо.
Теперь они снова скрипели. Громче прежнего.
— Я устала быть праздником, — ответила она дыму.
Тот промолчал. Вообще он был немногословен. Просто висел в морозном воздухе. И в этом молчании понимания оказалось больше, чем во всех словах, услышанных за последние годы.
Жар-Птица сидела на почерневшей ветке старой сосны и почти не дышала. Где-то в кроне осыпался снег. Шорох. Тишина. Снова шорох.
Перья, когда-то сотканные из самого солнца, потускнели. Тускло-медные, с облезлыми серыми кончиками, слипшимися от вековой сажи.
Страшно было даже пошевелиться. Любое движение могло потревожить дым, и тогда лисёнок снова закашляет, а следом вернётся старый, до боли знакомый стыд.
Сажа копилась годами. Столетиями. Как в дымоходе, который никто не чистил.
Каждый раз, когда её называли праздником. Каждый раз, когда благодарили за свет.
Благодарили не её — свет.
За грудиной лежал холодный камень. Когда он появился? Жар-Птица уже не помнила. Может быть, в тот день, когда сгорела поляна. А может, позже — когда решила больше никогда не злиться.
