Дождь в Гнилом лесу шёл не сверху. Он сочился из веток, тяжелыми, маслянистыми каплями, пахнущими медью и старыми ранами. Воздух дрожал от неслышного гула – шёпота «Пятна», что пульсировало где-то в самом сердце этой чащобы. Здесь законы реальности были слабы, как гнилая кора.
Сайлас шёл, и тишина шла за ним.
Не та тишина, что бывает в глухую ночь, а живая, высасывающая звук. Странные цветы, шептавшие на языке снов, замолкали, стоило ему приблизиться. Деревья, чьи сучья поскрипывали мелодиями давно умерших ветров, замирали. Его шаги по сырому мху не издавали ни звука. Он был пустотой в самом шумном месте мира.
Его левая рука, закутанная в потрескавшуюся кожаную перчатку, ныла. Клеймо под тканью не болело физически. Оно просто напоминало о себе. О том, что он – дыра в ткани бытия. «Отмеченный». Проклятый. Пустошь.
Внезапно тишина Сайласа дрогнула. С края его восприятия ворвался звук – не природный. Лязг металла о металл. Приглушенный крик. И затем – хохот. Резкий, отточенный, как лезвие бритвы, и абсолютно неуместный в этом мрачном месте.
Сайлас замер. Инстинкт велел обойти стороной. Любой шум – это опасность, любое присутствие – потенциальная угроза. Он уже сделал шаг в сторону, когда его слуха (того немногого, что к нему пробивалось) достигли слова:
– …и я говорю вам, почтенные господа, ваши доспехи – просто вопль дурного вкуса! Серебро с ржавчиной? Это же траур по собственному чувству стиля!
Голос был полон театрального ужаса. Сайлас медленно, как тень, двинулся на звук.
На небольшой поляне, где даже трава росла в виде спиралей, неправильно закрученных, стояли трое. Двое – в плащах с выцветшей, но узнаваемой эмблемой: скрещенные меч и факел над книгой. Инквизиция. Их доспехи действительно были смесью полированного серебра на груди и потёртой, местами ржавой стали на конечностях. Они окружили третьего.
Тот третий опирался на тонкую шпагу, воткнутую в землю, как на трость. Он был одет в камзол цвета увядшей вишни, безнадежно испачканный грязью и порванный у плеча. На его голове красовалась – нет, торжествовала – широкополая шляпа с обвисшим, подмокшим пером. Его лицо, бледное и остроконечное, освещала улыбка, полная такого искреннего и бездонного презрения, что даже инквизиторы, привыкшие к страху и ненависти, казались смущенными.
– Пустошь, – процедил старший инквизитор, мужчина с лицом, изрубленным шрамом. – Твои богохульные шутки закончатся на костре. Ты будешь молить о тишине.
