Глава первая. Последняя вахта
Вода прибывала неумолимо. Она не врывалась бешеными потоками, не низвергалась водопадами сквозь пробоины, а поднималась исподволь, молчаливо, с жуткой неотвратимостью самой смерти. Она просачивалась сквозь переборки, лизала палубу, подкрадывалась к сердцу корабля — к его трюмам, где еще гудели, захлебываясь, последние насосы. Их вой был похож на предсмертный хрип огромного зверя, загнанного и смертельно раненого, но все еще цепляющегося за жизнь. Капитан стоял на мостике, сжимая штурвал, и чувствовал, как жизнь покидает не только его судно, но и его самого. Он отпустил команду. Приказ был отдан твердым, не допускающим возражений голосом, тем самым, которым он отдавал команды в самые страшные шторма, и люди подчинились ему в последний раз. Они смотрели на него, старые морские волки, с выражением, от которого у него сжималось сердце — не с ужасом перед надвигающейся гибелью, а с мучительным, невысказанным протестом. Они не хотели оставлять его. Они не хотели оставлять корабль.
Тишина, наступившая после того, как последняя шлюпка отвалила от борта и растворилась в серой пелене дождя, была оглушительной. Она была гуще, чем вода, заполнявшая трюм, и тяжелее свинцового неба, нависшего над мачтами. Он остался один. Один на тонущем корабле, который, как смертельно раненый левиафан, все глубже зарывался носом в пучину. Доски палубы под ногами дрожали мелкой, непрекращающейся дрожью, передавая ему каждое усилие умирающего остова. Штурвал в его руках был ледяным. Дерево, отполированное тысячами его собственных прикосновений за двадцать лет, теперь, казалось, вытягивало из его ладоней последнее тепло. Но он не разжимал пальцев. Это был его пост. Место, где капитан должен встретить свой конец. Он знал это всегда, с того самого дня, как впервые поднялся на этот мостик юным, восторженным помощником. Корабль не бросают, как бросают старую, изношенную одежду. Его принимают в свое сердце, срастаются с ним душой, и когда он умирает, часть души умирает вместе с ним. Та часть, которую уже невозможно вырвать, не истекая кровью.
Вода уже лизала основание мачты. Она была черной и маслянистой, как остывающая кровь. Капитан поднял голову и посмотрел на обвисшие, безжизненные паруса. Когда-то, под всеми парусами, на фордевинде, «Паллада» летела, как альбатрос, рассекая форштевнем волны, и пена за кормой вскипала белым флагом. Он помнил этот звук, ни с чем не сравнимый звук поющей воды и тугого, наполненного ветром полотна. Этот звук был музыкой его жизни. А теперь — лишь глухой плеск волн, лижущих гибнущее дерево, да скрип переборок, которые вот-вот лопнут под чудовищным давлением. Он крепче сжал штурвал. Как это произошло? Вопрос, на который у него не было ответа, бился в висках вместе с кровью. Шторм? Нет, шторм был жестоким, но не смертельным. «Паллада» переживала и не такие. Она была крепкой, как дуб, из которого ее построили, а ее капитан знал море, как собственное дыхание. Нет, что-то пошло не так. Что-то предательски, необъяснимо неправильно случилось в ту ночь, и теперь, стоя на краю гибели, он заставлял свою память прокручивать обратно всю цепочку событий. Он должен понять. Прежде чем уйти на дно, он должен понять, в какой момент он, старый морской волк, совершил ошибку.
