Я рассекла ткань реальности и нырнула в следующий мир. Потом ещё. И ещё. Миры мелькали один за другим: хмурое небо, чужие звёзды, земля цвета крови. Я неслась сквозь них, как монетка, потерянная в бесконечном кармане мироздания.
Охотник шел за мной.
Я чувствовала его спиной и затылком. Его пальцы смыкались в воздухе там, где меня уже нет. У кротовой норы есть четыре секунды, прежде чем она схлопнется. Однажды он успеет.
Прыгала снова, уже не помню, в который раз. Начертила руну в воздухе на лету — Берилл вынырнул из пустоты, я вцепилась в его шерсть и вскочила в седло.
Налирр. Охотница на чудовищ.
Смешно.
Когда я успела сама стать чудовищем настолько, чтобы привлечь настоящего охотника?
«Во сне легче всего найти свою кротовую нору и попасть в любой из миров. Главное — научиться возвращаться. Желательно, без кошмаров на хвосте». Из дневника Налирр.
Браслет проснулся, когда я заканчивала охоту.
Я как раз вытирала клинок о небольшой отрез ткани, фиолетовое небо медленно гасло над головой, мальчишка с такими же фиолетовыми глазами смотрел на меня снизу вверх, не понимая, что я только что разделала на куски целое семейство аматов, которых он случайно приманил в свой сон. Странный малый. Способный. Его магия ярко пахла глицинией и мокрым железом. Я хотела рассмотреть его получше, сказать ему что-то взрослое и тёплое, какое-нибудь «не подходи к границе один», но левое запястье обожгло.
Ну, началось.
Я даже не выругалась вслух. Не при ребёнке. Просто шагнула в кротовую нору, и ткань мира схлопнулась за спиной, оставив мальчишку, его аматов и его закат там, где им и положено быть. Может, он ещё долго будет вспоминать девицу с мечом, которая возникла из ниоткуда, порубила его проблемы в капусту и испарилась. Может, забудет сразу, как только проснется. Дети умеют забывать. Я в детстве тоже умела.
На той стороне меня уже ждал Аркерон.
В мире светило яркое полуденное солнце.
Лучше всего приходить сюда ночью, темнота скрывает, успокаивает и не норовит поджарить тебя заживо прямо на подходе. Но до отцветания бутона Пауля оставалось мало времени, ночи ждать слишком долго, а браслет на запястье холодил руку и болезненно пульсировал, давая понять, что мои предпочтения никого здесь не интересуют.
Радует одно: в этот раз он позвал не на рассвете. По утрам, когда я пытаюсь досмотреть свои простые человеческие сны, его пульсация ощущается так, будто кто-то медленно ввинчивает в кость раскалённый штопор. Может, дело в том, что на рассвете я наиболее чувствительна. Ненавижу ранние подъёмы. В любое другое время — терпимо.
