Золотой октябрьский день в Таврическом саду был настолько идеален, что вызывал недоумение. Слишком уж картинно блестела позолота на крыше дворца, слишком слащаво алели последние астры, от их вида во рту появился привкус засахаренного меда. Алиса, чья жизнь в последние годы состояла из слепящих софитов в фотостудии и пыльной затхлости архивов в родном университете, скептически щурилась на это бутафорское великолепие. Настоящее, как она знала, пахло не глинтвейном с гвоздикой, а нервным потом перед камерой и пылью архивов, где она искала не знания, а убежище от мыслей о том, что она – «девочка с печальным будущим». Алиса почти бежала по аллее, сжимая в кармане ключи от квартиры, которые кинул в нее Дмитрий после очередной ссоры. Металл больно впивался в ладонь. В ушах стоял сиплый от злости голос Димы: «Сегодня кому глазки строила? Оператору? Это что, новая диссертация по кокетству? Вилять хвостом перед каждым мужиком с камерой?»
«Идиот, – мысленно шипела она, смахивая с ресниц предательскую влагу. – Неотесанное, ревнивое бревно. Я люблю питерскую осень с ее дождем больше, чем ты меня!». В своих мечтах Алиса давно уже представляла, как они с Дмитрием будут жить вместе, несмотря на то, что все ее друзья отговаривали. «Сирота, девочка с печальным будущим, Дима, выбирай с умом». Кажется, так же его и родители отговаривали от поспешных действий в ее сторону. А она, между прочим, уже поступила в аспирантуру. Скоро будет учителем истории, а не украшением чьей-то гостиной, как ему, похоже, хотелось. Алиса представляла свой будущий класс – шумный, светлый, пахнущий мелом и детской энергией, где она будет рассказывать о пирамидах, а не замирать в неестественной позе в фотостудии для рекламных фото в очередной маркетплейс, чтобы заработать и соответствовать этому индюку Диме. А он… он видел только обложку. То самое красивое смазливое личико, которое сейчас, размазанное слезами, вызывало у прохожих лишь любопытство.
Отчаяние подкатило к горлу горьким комом. Всё было не так: не та жизнь, не тот мужчина, не та она. Сплошная бутафория, и даже Таврический такой же сегодня – нелепо чужой. И ей до смерти захотелось хоть что-то – что угодно! – сделать настоящим. Разбить эту идеальную, неправдивую картинку. Свернув на узкую тропинку, Алиса наткнулась на палатку на ярмарке осени и урожая. Не кричаще-яркую, как другие, а темную, из плотной, почти черной ткани, затерянную в тени двух старых кленов. От нее не пахло пряниками и петушками на палочках. Пахло временем. Сладковатым запахом увядших роз, гвоздикой, горьковатой полынью и чем-то еще – неуловимым, холодным, как старинное серебро. За прилавком стояла женщина. Не девушка-куколка с ярмарки, а женщина, чья красота была не приглашением, а предупреждением. Брюнетка смотрела на Алису с безмятежным спокойствием, от которого становилось не по себе.
