Я проснулся от запаха махорки.
Не от будильника, не от звонка телефона, не от голоса диктора по радио — от едкого, резкого запаха дешёвого табака, который въелся в одежду, в стены, в сам воздух.
Сначала я не понял, где нахожусь.
Потолок был низкий, побелённый, с трещинами, похожими на паутины. Лампочка под абажуром из жестянки горела тусклым жёлтым светом. Под боком скрипели доски нар — не кровати, а именно нар, грубых деревянных досок, сколоченных наспех.
Я сел, и голова закружилась так, что пришлось схватиться за край нар. Руки — не мои руки — были молодыми, сильными, с коротко остриженными ногтями. На запястье — часы «Победа», ремешок из грубой кожи.
Где я?
Я посмотрел на стол у окна. На нём — полевая сумка, раскрытая, с документами. Рядом — пистолет ТТ в кобуре, компас, карандаш. И календарь.
Простой, бумажный, отрывной календарь на стене.
18 июня 1941 года.
Я смотрел на эти цифры, и они не имели смысла. Это была дата из учебника истории, из документальных фильмов, из книг о Великой Отечественной. Не из моей жизни.
Я встал, и ноги — чужие, но послушные — твёрдо встали на пол. Ботинки, обмотки, гимнастёрка цвета хаки, висевшая на гвозде. Я подошёл к зеркалу — маленькому, с облупившейся краской на раме.
Из зеркала на меня смотрел молодой человек. Лет двадцать три, не больше. Светлые волосы, коротко стриженные. Серые глаза, широко расставленные. Лицо — открытое, без морщин, без шрамов. Лицо человека, который ещё не видел войны.
Но я-то видел.
Я помнил всё.
Помнил, как проснулся утром 22 июня в своей квартире в Москве, включил радио и услышал голос Левитана. Помнил, как смотрел хронику, читал книги, ездил по местам боёв. Помнил даты, названия, цифры.
Брестская крепость. Минское шоссе. Смоленское сражение. Вяземский котёл. Миллионы пленных. Сотни тысяч погибших.
И я стоял здесь, в 1941 году, за четыре дня до начала войны.
Дверь скрипнула, и в комнату вошёл человек в такой же гимнастёрке, но со звёздами капитана на петлицах. Лицо — усталое, с глубокими морщинами, хотя, наверное, ему было не больше сорока.
— Лейтенант Соколов, вы чего это в таком виде? — он кивнул на мою расстёгнутую гимнастёрку. — Построение через двадцать минут. Рота уже на плацу.
Я смотрел на него и не знал, что сказать. Капитан — командир роты? Батальона? Я не помнил его лица, не помнил его имени.
— Товарищ капитан, — мой голос прозвучал хрипло, — я… я что-то не выспался.
Капитан усмехнулся:
— Это ты, Соколов, ещё легко отделался. Вчера до двух ночи наряд рисовали. Ладно, умойся и выходи. И не забудь — сегодня проверка боеготовности. Комполка сам придёт.
