Пролог
Свеча на столе горела неровно, воск стекал на столешницу мутными каплями, застывая причудливыми узорами. Грегор смотрел на пламя и думал о том, что огонь — единственное честное, что осталось в этом мире. Огонь не лжет. Он жрет все без разбора: святое писание и еретиков, плоть праведника и кости грешника. Огонь — лучший инквизитор. Жаль, что сейчас ему нужен живой допрос, а не пепел.
Таверна дышала, как старик с гнилыми легкими. Где-то хлопала незакрытая ставня, и сквозняк гулял по залу, разнося запахи, от которых у непривычного человека скрутило бы желудок. Пахло сыростью, крысиным пометом, старым потом, впитавшимся в дерево стен за десятилетия, и чем-то сладковатым — возможно, падалью под полом. Грегор к запахам привык. В тюрьме пахнет хуже.
Он был один. Почти. Трактирщик возился за стойкой, протирая кружки грязной тряпкой — занятие бессмысленное, потому что тряпка была грязнее кружек. Еще в углу, у самого входа, спал, уронив голову на руки, какой-то пьяный мужик. Спал или притворялся — Грегор не проверял. Пока не проверял. Его интересовал другой.
Город назывался Эрцхайм. Грегор прибыл сюда утром, через восточные ворота, которые не закрывались уже лет двадцать — нечем было закрывать, створки сгнили и рухнули в ров. Городок был из тех, что появляются на картах только потому, что картографу нужно было чем-то заполнить пустоту между двумя настоящими городами. Три улицы, церковь без шпиля, рынок по четвергам, кладбище, которое больше самого городка. И таверна. Обязательно таверна — без нее люди в таких местах просто передушили бы друг друга во сне.
Эль был отвратительным. Грегор сделал еще глоток и поморщился. Поморщился не от вкуса — от мыслей. Он думал о человеке, который скрывался в этом городе уже третью неделю. Человек был не простым. Бывший священник, лишенный сана. Обвинение: ересь, колдовство, совращение паствы. Приговор: смертный. Исполнение: Грегор.
Бывший священник бежал, и это было странно. Обычно они не бегут. Обычно они ждут, сложив руки на груди, и смотрят на инквизитора глазами, полными праведного гнева, или, наоборот, смирения. Этот — бежал. Петлял, как заяц, менял имена, заметал следы. Значит, боится. Значит, есть что скрывать. Значит, не просто еретик. Что-то другое…
Крыса вылезла из щели прямо у ножки стола и замерла, водя носом. Грегор бросил ей крошку хлеба — черствого, каменного, которым здесь закусывали эль. Крыса схватила крошку и исчезла. Умная тварь. Взяла свое и ушла, не привлекая внимания. Грегору бы так.
Он посмотрел в окно — вернее, в то, что от окна осталось. Мутный пузырь, натянутый на раму, почти не пропускал света, но и снаружи было темно. Дождь. Хорошо. Дождь смывает следы. Дождь глушит звуки. В дождь люди сидят по домам и не высовывают нос. В дождь удобно делать то, зачем он сюда приехал.
