Дизайнер обложки Владимир Владимирович Мерссир
© Владимир Владимирович Мерссир, 2026
© Владимир Владимирович Мерссир, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0070-8626-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Двое сидели и смотрели во тьму, будто вглядывались не в лесную ночь, а в изнанку мира. Они могли так сидеть долго, погружённые в бесконечный ритм собственных мыслей, делились друг с другом разными идеями и ждали, когда кто-нибудь из них предложит мысль поинтереснее — о той или иной теории, способной приоткрыть завесу над чем-то большим, чем просто лес и муравьи.
Тот, что был старше, заговорил первым: в их лесу много муравейников, но этот — особенно странный, будто отмеченный невидимой печатью. «Сколько всего здесь постоянно происходит, — прошептал он, — и не всё из этого можно увидеть обычным взглядом». Он принялся рассказывать о том, какие события разворачиваются в муравейнике — не просто о беготне насекомых, а о ритмах, что сплетаются в узоры, похожие на древние знаки. А его собеседница, слушая, то и дело перебивала, потому что в её голове вспыхивали образы, будто кто-то подталкивал её мысли извне. Он не обижался: её любопытство было ему по-настоящему дорого, ведь именно оно помогало удерживать тонкую грань между обыденным и тем, что шевелилось за ним.
Стоило ему только начать повествование об истории этого муравейника, о том, как он создавался будто не только из хвои и почвы, а из чего-то ещё — из тишины, из теней, из забытых имён, — как она снова обрушивала на него шквал новых мыслей, словно эхо далёких голосов звучало у неё в голове. И вновь полностью его перебивала, а тьма вокруг будто вздыхала, соглашаясь с каждым её словом.
Тьма, окружавшая их, дарила им особое время — то самое, когда можно увидеть то, что на свету разглядеть невозможно. Она не просто стояла вокруг: она слушала. И не только их слова — она слушала сами мысли, будто могла различать их по вкусу и оттенку.
Очень интересные вещи начал говорить мыслитель, который был старше своей собеседницы. Его голос звучал так, словно слова рождались не в горле, а где-то глубже, в самой тишине между вдохами. Он иногда так глубоко вглядывался во тьму, что она, сама будучи тьмой, будто не могла поверить в эту глубину — словно перед ней открывалась трещина в нечто большее, чем она сама.
И каждый раз, когда он рассказывал о ней, тьма кружилась вокруг него медленными, почти осторожными спиралями, будто пыталась услышать себя со стороны. Она думала — если тьма вообще умеет думать — о том, как странно: столько лет быть собой и не замечать в себе этих слоёв, этих скрытых ритмов, этих отголосков чужих миров.
