Спрингер не помнил, когда впервые умер. Честно говоря, он вообще мало что помнил. Он помнил только, что умирал не один раз. Смерть оказалась для него не финалом, а чем-то вроде вредной привычки, как грызть ногти, только грызут тебя.
Черви копошились в его тканях, а он ждал. Зачем — не помнил, а помнил только человеческое имя.
— Сё-ма, — прохрипел он.
Черви засуетились быстрее. Имя это им не нравилось, прямо раздражало — как трезвон будильника в понедельник. Они бы и его сожрали с удовольствием, да только имя сидело глубже, чем их зубы могли достать.
Сверху, из шахты, донёсся скрежет.
Клетка.
— Давай, давай, — приглушённый голос. — Заталкивай.
— Не лезет, падла. Дёргается.
— Ну так оглуши.
Звук удара. Короткий вскрик. Тишина.
Клетка доползла до низа. Дверца открылась сама собой — старая пружина ещё помнила, зачем она здесь. Из клетки, кувыркаясь, вывалился парень. Плюхнулся в воду.
Он, надо отдать ему должное, приходил в себя недолго. Парень вообще оказался из тех, кто сперва действует, а потом уже думает.
Он поднялся, отплёвываясь. И увидел.
Две чёрные дыры вместо глаз. Рот, раскрывающийся не по-людски —зубы в несколько рядов, будто набраны про запас. Гнилое, дырявое тело. На спине отростки — дёргаются, воздух втягивают, принюхиваются.
Парень заорал во всю глотку.
Руки затряслись, он полез в подсумок, пальцы не слушались. Тварь двинулась к нему. Вода расступалась перед ним, словно пренебрегала.
Парень выдернул из подсумка рулон. Серую туалетную бумагу. В его руках она ожила.
С визгом, похожим на звук реактивного снаряда, бумага рванулась вперёд. Лента разматывалась в воздухе — слой за слоем, слой за слоем, — обвивая Тварь, как стальной трос. Бумага твердела на глазах, превращаясь в неразрывный кокон.
Парень выбросил руку вперёд.
Бумага слепяще вспыхнула. Огонь охватил кокон целиком, дым повалил к потолку, искры брызнули во все стороны. На секунду стало светло как днём — и в этом свете парень увидел стены. Они были покрыты рисунками. Два мальчика с удочками. Солнце. Река.
Он не успел удивиться.
Дым рассеялся.
Тварь стояла. Целая. Даже не обожжена. Клочья горелой бумаги падали с его плеч. Две чёрные дыры смотрели на парня.
— Нет, — прошептал парень. — Нет, нет, нет...
Он полез в подсумок за вторым рулоном, но руки ходили ходуном. Бумага выпала в воду. Сразу размокла.
Тварь сделала последний шаг.
Движение.
Лапа разорвала грудь.
Тварь раскрыла рот. Челюсть разошлась по-змеиному, широко, зубы в несколько рядов блеснули в свете умирающих искр. Черви в дёснах зашевелились быстрее, вывалились наружу, заизвивались.
