Пролог.
Шумер. 3047 год до рождения Того, Кто еще не родился.
Писец Ур-Нанше, сын Лугаль-загге-си, служитель храма Энки в городе Эриду, проснулся за час до восхода с кровью во рту и знанием, которого не было вчера.
Он лежал на циновке из тростника, глядя в темноту глинобитного потолка, и чувствовал, как чужеродные символы пульсируют под веками, точно живые существа. Они были чужими. Не клинопись, не знаки священного письма, которым его обучали десять лет. Нечто иное. Острое. Колючее. Ранящее глаз самим своим начертанием.
В углу чадила масляная лампа. Масло было прогорклым — храм Энки беднел, торговые пути смещались к Уруку, и жертвователи скупились на лучшее. Ур-Нанше сел, сплюнул соленую слюну в глиняный черепок и потянулся за табличкой.
Он должен был записать сон, пока тот не растаял. Таков был закон: любой сон жреца Энки, бога мудрости и подземных вод, есть послание. Ур-Нанше привык записывать сны. Обычно это были воды, рыбы с человеческими глазами, лабиринты каналов и изредка — голос самого Владыки Бездны, гудящий, как ветер в тростнике.
Сегодня не было ни вод, ни рыб. Сегодня было число.
Вернее, сначала была пустота. Абсолютная, звонкая, какой не бывает даже в самой темной комнате. А потом из этой пустоты выступили линии. Они не рисовались — они проявлялись, точно кто-то выцарапывал их иглой прямо на внутренней стороне его черепа. Линии складывались в фигуру. Ур-Нанше не знал, что это такое. Он был писцом, счетоводом храмового зерна, а не строителем. Но сон диктовал, и рука помнила.
Он взял стилос — заостренную тростинку — и, уже не глядя на табличку, а глядя внутрь себя, в то место, где еще вибрировал отзвук чужого присутствия, начал чертить.
Линия. Угол. Отмерить два пальца. Параллельная линия. Снова угол. Окружность? Нет, не окружность — в Шумере не умели чертить идеальную окружность без циркуля. Здесь требовалась дуга, выходящая за пределы его умений.
Рука дрогнула. Линия пошла криво.
БОЛЬ.
Острая, как удар медным прутом по темени. Ур-Нанше вскрикнул и выронил стилос. Наваждение схлынуло. Он сидел в своей убогой келье, тяжело дыша, перед ним лежала табличка с сырой глиной, на которой было нацарапано нечто, чего он не понимал.
