7 мая 2089 годаХанчжоу, Китай
Чай остывал в фарфоровой чашке, и Линь Чжаоцин смотрела, как поверхность жидкости перестаёт дрожать. Это занимало ровно сорок три секунды – она засекала много раз, в разные дни, при разной температуре воздуха, и каждый раз получала одно и то же число. Сорок три секунды от последнего прикосновения губ до полной неподвижности. Что-то в этой константе успокаивало её, словно маленький договор между хаосом и порядком, личное доказательство того, что мир подчиняется законам.
За окном озеро Сиху тонуло в утреннем тумане. Не тонуло – растворялось. Линь перебрала в уме глаголы: исчезало, пряталось, сливалось. Ни один не годился. Озеро не делало ничего – это туман делал всё, поднимаясь от воды и превращая знакомый пейзаж в догадку о пейзаже. Там, где вчера были лодки рыбаков, сегодня – белёсая пустота. Там, где пагода Лэйфэн – намёк на силуэт, исчезающий, если смотреть прямо, и возвращающийся, если отвести взгляд.
Периферийное зрение, подумала Линь. Колбочки и палочки сетчатки. Вэй объяснял ей однажды – в первые годы брака, когда каждый разговор был открытием, – что периферия глаза лучше улавливает движение и слабый свет, потому что там больше палочек. «Хочешь увидеть тусклую звезду – смотри чуть мимо неё». Она тогда засмеялась и сказала, что это прекрасная метафора для поэзии: хочешь понять суть – не смотри в упор.
Вэй не засмеялся в ответ. Он редко смеялся над её метафорами, но в его молчании не было неодобрения – только другой способ понимать мир. Там, где она видела образы, он видел механизмы. Там, где она слышала музыку, он слышал частоты.
Она подняла чашку, отпила остывающий чай. Лунцзин этого года получился терпче обычного – апрельские дожди были скудными, листья накопили больше танинов. Линь не любила танины, их вяжущий вкус на нёбе, но в этой горечи было что-то правильное для сегодняшнего утра. Какое-то соответствие.
Она не могла объяснить, чему именно.
За спиной шуршала бумага. Мэйлинь рисовала акварелью – должно быть, снова цапель. В последний месяц дочь была одержима цаплями: серыми, белыми, выдуманными синими. Десятки цапель населили стены её комнаты, и Линь не спрашивала почему. В четырнадцать лет у человека должно быть право на необъяснимые увлечения.
– Мам, – голос Мэйлинь был рассеянным, растворённым в собственной работе, – какого цвета туман?
Линь улыбнулась, не оборачиваясь.
– Смотря для кого.
– Для тебя.
– Сегодня – цвета забытого сна. Такой, знаешь, когда просыпаешься и помнишь, что видела что-то важное, но образы уже ушли. Остаётся только… ощущение.
