Утро в 400-м военном представительстве начиналось не с бодрого доклада, а с едва уловимого сонного шороха, который постепенно заполнял длинный коридор. Солнечный свет робко пробивался сквозь запыленные окна, выхватывая танцующие пылинки над столами технических отделов. Слышался приглушенный скрип окна дежурного, который методично, миллиметр за миллиметром, открывал створку, впуская свежий утренний воздух в царство чертежей и регламентов.
В кухне, возле кабинета МЗК уже вовсю шипел старый электрический чайник, наполняя пространство знакомым и уютным звуком домашнего тепла. Тяжелый, почти осязаемый запах архивной бумаги, смешанный с нотками старой типографской краски, тянулся из приоткрытой двери Елены Геннадьевны Шлаптевой.
Тишина была почти священной.
Марина Анатольевна Смальгина, склонившись над своим столом, сосредоточенно раскладывала утренние документы, стараясь не нарушать хрупкое равновесие этого момента. Она знала, что скоро коридор заполнится голосами, топотом ног и звонками телефонов, но пока могла насладиться покоем. На ее столе уже лежала аккуратная стопка формуляров, ожидающих своей очереди на проверку, и каждый лист казался Марине частью огромного, слаженного механизма.
— Опять второй цех прислал акты без печатей, — вздохнула Марина, отодвигая стопку бумаг.
— Они испытывают твое терпение, Марин, — отозвался Корзин Александр Сергеевич, держав в руках чашку и ожидая чайника.
— Мое терпение крепче их брони, но даже у него есть предел прочности, — парировала она.
Александр Завадский, молодой и перспективный инженер, который как раз сидел за столом напротив Марины Анатольевны, замер с несчастным видом. Его личная жизнь была под постоянным прицелом коллектива, проводившего операцию «Сватовство».
— Марин, кофейку? — услужливо предложил Ежимов Евгений, оставляя за собой шлейф приторного парфюма.
— Да, пожалуйста — не отказалась Смальгина.
Только на кухне раздался звук щелканья чайника, как туда быстрее ветра влетел Пересеков Илья Анатольевич, доставая из кармана забранную у кого-то конфету.
Коридор постепенно наполнялся жизнью. Мимо рубки дежурного проследовали Мухашатаев Рафаиль Равильевич и Шухин Виктор Васильевич, о чем-то негромко споря. Их шаги гулко отдавались от стен, заставляя Нашуменко недовольно вздыхая.
Анатолий Нашуменко пребывал в состоянии, которое коллеги называли «высшей формой сосредоточенности», а посторонние — глубоким сном с открытыми глазами. Он замер в своем кресле, уставившись в монитор планшета, где на фоне пустых ворот лениво колыхалась ветка тополя. Его руки покоились на столе рядом с пустым журналом учета, а воображение, вероятно, уже рисовало картины предстоящей рыбалки или удачного похода за грибами. Нашуменко был живым воплощением стабильности 400-го ВП, его невозмутимость не могли поколебать ни проверки, ни авралы.
