Глава 1. Пепел над Гримом
Что держит человека на ногах, когда он делает то, чего нельзя простить? Вера, что так нужно? Привычка, которая сильнее веры? Или страх остановиться и посмотреть на собственные руки? Говорят, у каждого в груди есть огонь, и он греет или сжигает, смотря кто его носит. Но бывает и так, что огонь носят не в груди, а в руке, на конце факела, и тогда он греет других. А тот, кто держит, остаётся в холоде. Об этом не говорят на проповедях. Об этом вообще не говорят.
Снег в Вальдмарке давно перестал быть белым.
Он ложился на поля серой коркой, похожей на старую золу из печи, и хрустел под копытами так, будто под ним были не стебли прошлогодней травы, а чьи-то тонкие кости. Старики говорили, что до Пепельной чумы снег был чистым, как молоко, и дети ели его горстями, но стариков становилось всё меньше, а дети, родившиеся после чумы, не знали другого снега и не спрашивали. Они просто не брали его в рот.
Эйрик ехал в голове колонны, чуть позади брата Ансельма, и смотрел на дорогу так, как смотрят на работу, которую делали тысячу раз. Колея была неглубокой, разбитой телегами ещё осенью и схваченной первыми морозами. По обе стороны тянулись поля, разделённые низкими каменными оградами, а за полями чернел лес. Над лесом висело небо цвета мокрой холстины. Солнце где-то было, но его никто не видел уже третью неделю.
Конь под ним, вороной мерин по кличке Уголь, шёл ровно и угрюмо, пуская из ноздрей пар. Эйрик держал повод одной рукой. Вторая лежала на бедре, рядом с рукоятью меча, не потому что он ждал нападения, а потому что так было привычнее. Руки у него были большие, тяжёлые, с узловатыми пальцами, и кожа на них от запястий до костяшек была стянута старыми ожогами. Ожоги давно не болели. Они просто были, как были на нём шрамы, как был рост, из-за которого ему подбирали коней на голову выше обычных, как было клеймо на груди под кольчугой и толстой стёганой курткой.
Клеймо ныло на холоде. Оно всегда ныло, когда мороз пробирался под одежду, тупо и глубоко, словно под кожей тлел маленький уголёк, который кто-то забыл затоптать. Эйрик не обращал на это внимания. Пятнадцать лет назад, когда ему выжгли знак Обета, круг с языком пламени внутри, он кричал так, что потом три дня не мог говорить. Теперь он не помнил того крика. Он помнил только, что после него стало тише.
