Она проснулась от того, что мир стал жидким.
Холодная вода затекала в ухо, смешиваясь с чем-то липким и сладким — остатками кофе из выброшенного стаканчика, недельной давности. Нина лежала на спине, и каждое ребро отзывалось тупой болью на вдохе. Над головой — железная крышка контейнера, изрисованная граффити. Сквозь щель сочился свет одинокой фонарной лампы.
Торговый центр «Европа» спал. Только дождь — упрямый, ноябрьский, с мелкой ледяной крупой — выстукивал по металлу свой монотонный ритм.
Легкие горели.
Всегда горели. Каждое утро — как напоминание. Как будто внутри кто-то зажигал спички одну за другой — методично, безжалостно — и тушил их о ребра. Нина прижала ладонь к груди. Кожа под пальцами была неестественно горячей. И гладкой — ни одного старого шрама. Только новые, от вчерашнего от сегодняшнего? Она не знала, сколько прошло времени.
С козырька вытяжки, нависавшего над контейнером, сорвалась тяжелая капля. Шлепнулась на щеку, потекла к губе. Никотинка, подумала Нина. Грязная, горькая, с привкусом чужих ночей. Она не стала ее вытирать. Смысл? Тело и так было покрыто слоем сажи и неизвестно чего.
Она закрыла глаза, пережидая момент, когда память вернется.
Память всегда возвращалась урывками. Как плохо настроенное радио, которое ловит обрывки чужих разговоров, перемежаемые шипением. Сначала звуки. Потом запахи. Потом — картинка.
такси. Желтое, с треснувшим пластиковым окошком между водителем и пассажиром. Запах перегара — сладковатый, с хлебными нотками, — смешанный с дешевым освежителем «сосна». Лицо водителя в зеркале заднего вида: брови домиком, родинка на левой щеке. Спор о сдаче. Ей не хватило пятидесяти рублей. Он сказал: «Дорогая, может, расплатишься иначе?» Она ответила что она ответила? Что-то резкое, с матом. Потом — он дернул плечом, развернулся, и
Вспышка.
Не боль. Что-то большее. Ощущение собственного тела, сворачивающегося в молекулу — нет, меньше. В точку, в ничто, в ту самую сингулярность, о которой говорят физики. А потом — разжатие. Как пружина, которую отпустили. И этот контейнер. Сырой, вонючий, живой в своей отвратительной органике.
— Проклятье, — выдохнула Нина в потолок. Голос осел, превратился в хриплый шепот.
Она села. Шея хрустнула — сухо, как ветка под ногой. И тут же в лицо ударил холод. Ноябрьский Екатеринбург не церемонился с голыми женщинами. Нина нащупала в контейнере что-то пластиковое — обрывок упаковки, — прижала к груди. Жест бесполезный, но привычный. Стыд приходит только к тем, у кого есть выбор.
Волосы — рассыпавшиеся по плечам, спутанные в колтуны — вчера были каштановыми. Она помнила это точно. Красила их за два дня до смерти в дешевом салоне на Вайнера. А сейчас Нина поднесла прядь к глазам. Пепельные. С рыжим отливом у корней. Как будто огонь выжег всю краску, оставив только сердцевину — память о пепле.
