Глава 1. Диего – День первый.
Четырнадцать экранов. Именно столько мне нужно, чтобы видеть мир.
Шесть больших мониторов выстроились полукругом на столе, восемь поменьше висят на стене, как картины в музее современного искусства. Камеры наблюдения, новостные ленты, социальные сети, полицейские частоты – всё это пульсирует передо мной в режиме реального времени. Синеватый свет превращает моё лицо в маску мертвеца, но я давно перестал обращать внимание на собственное отражение в тёмном стекле.
Квартира на Carrer de Balmes. Третий этаж. Окна выходят на шумную улицу, но шторы не открывались уже восемь лет, два месяца и одиннадцать дней. Я точно знаю. Я веду учёт всему в своей жизни. Когда выходил последний раз. Сколько раз за неделю доставляют еду. Как часто соседи снизу устраивают скандалы по пятницам после полуночи. Числа успокаивают. Они предсказуемы.
В отличие от мира снаружи.
Барселона просыпается за моими шторами. Я слышу, как город зевает, потягивается, выползает из постелей. Первые автобусы скрипят тормозами на углу. Кто-то ругается на каталанском – вероятно, владелец булочной ловит очередного карманника. Туристы уже толпятся у Саграда-Фамилия, их возбуждённые голоса доносятся через открытые окна соседей. Я знаю ритмы этого города лучше, чем те, кто ходит по его улицам каждый день.
Потому что я наблюдаю. Потому что у меня нет выбора.
Кофе остыл в кружке час назад, но я не замечаю. Третий монитор слева транслирует камеру с Plaça Reial – компания пьяных студентов всё ещё не разошлась после вчерашней вечеринки. Один блюёт в фонтан. Романтика. Пятый монитор показывает переулок у Готического квартала, где обычно ничего не происходит. Именно поэтому я и добавил эту камеру в свою коллекцию – тихие места часто оказываются самыми интересными.
Восемь лет назад я был журналистом-расследователем. Неплохим, если честно. Три премии, десятки разоблачений, враги в правительстве. Потом случилось то, что случилось. Взрыв на пресс-конференции. Четырнадцать погибших. Я выжил, потому что опоздал на десять минут – застрял в лифте. Ирония судьбы заключается в том, что именно это спасение меня и убило.
После взрыва я не мог выйти за порог. Просто физически не мог. Рука тянулась к дверной ручке, и весь мир сжимался до размера булавочной головки. Сердце пыталось вырваться из грудной клетки. Лёгкие забывали, как дышать. Врачи назвали это посттравматическим стрессовым расстройством с агорафобией. Я называю это тюрьмой без решёток.
Но я приспособился. Люди умеют приспосабливаться к чему угодно, если у них нет выбора.
