Глава 1. Чертëж и газетная вырезка
Гул испытательного стенда на закрытом полигоне КБХА заставлял вибрировать даже бетонный пол под толстыми подошвами рабочих ботинок. За бронированным стеклом бункера, в клубах ослепительно-белого пара и водяной завесы, ревел на полную мощность жидкостный ракетный двигатель.
Виктор Суворов не смотрел на пламя. В свои тридцать два года он знал: огонь — это эффектная декорация для партийных комиссий. Настоящая жизнь двигателя разворачивалась здесь, на зелёных экранах осциллографов и извивающихся бумажных лентах самописцев.
Виктор поднёс к глазам стеклянную лупу, вглядываясь в чернильный след. Его пальцы, привыкшие к точности микрометра, были измазаны типографской краской и оружейным маслом — следами недавней переборки клапана подачи кислорода.
— Сорок секунд, режим номинальный, — буркнул оператор телеметрии, сидевший рядом. — Суворов, заканчивай молиться на свои ленты. Если этот агрегат выдержит ещё минуту, завтра директор выбьет нам премию.
Виктор не ответил. В отличие от коллег, меривших успех квартальными премиями и очередями на «ЖИГУЛИ», Суворов жил внутри чертежей. После смерти жены четыре года назад его трёхкомнатная сталинка на улице Кирова превратилась в сухой, стерильный склад научной литературы. В полегон, где всё подчинялось строгим законам Ньютона и термодинамики. В мире Виктора не было места хаосу. И именно поэтому то, что произошло на сорок пятой секунде, заставило его сердце пропустить удар. Перо самописца, фиксировавшее давление в камере сгорания, не дернулось вверх, как при гидроударе, и не ушло вниз, как при прогаре стенок. Оно резко, без инерции, вырисовало на бумаге идеальную синусоиду — форму, физически невозможную для турбулентного потока раскаленного газа. В ту же секунду все лампы накаливания в бункере на мгновение налились тяжелым, фиолетовым светом, а на стенках металлических приборов проступил тонкий слой инея.
— Что за... — оператор схватился за тумблер аварийной остановки, но двигатель захлебнулся сам.
Рев мгновенно стих. В наступившей тишине было слышно только, как в углу бункера монотонно и бешено щелкает механический счётчик времени.
— Давление в норме, температура в норме, датчики целы, — пробормотал Виктор, срывая ленту с самописца. Ему стало холодно. Воздух в бункере резко изменился: он пах не привычной смесью керосина и продуктов сгорания, а озоном и сухой, паленой хвоей.
— Это не сбой оборудования. Это внешний импульс.
На следующее утро Воронеж жил своей обычной перестроечной жизнью. В гастрономах на проспекте Революции стояли очереди за варёной колбасой, у газетных киосков «Союзпечать» шептались о дефиците и политике, а с левого берега, над промышленной зоной, привычно поднимался дым заводов.
