Лицо опухло от слёз и холодного дождя. Волосы слиплись в грязные пряди и липли к щекам, куртка тяжела от воды, и каждый шаг отдавался в коленях тупой болью. Двор спал – только старые фонари, мигая, заливали асфальт ржавым оранжевым светом, и где-то далеко, за домами, глухо рычали редкие машины.
Она шла быстро, короткими шагами, прижимая к себе ребёнка так крепко, будто кто-то мог вырвать его из рук прямо из темноты. Малыш спал. Тёплый, тяжёлый, с шарфом, сползшим на подбородок. Он сопел, доверчиво уткнувшись ей в плечо. Она боялась даже вздохнуть громче – вдруг проснётся, вдруг заплачет. Здесь нельзя шуметь. Нельзя, чтобы кто-то понял: она одна.
– Он не мог… – шептала она, не отдавая себе отчёта, говорит ли вслух или это трещит у неё в голове. – Не мог так поступить. Не мог…
Оглянулась. В подъездных окнах – ни одного движения, только редкие прямоугольники света. Ветра почти не было, но мокрые ветки у детской площадки всё равно поскрипывали – так, будто кто-то осторожно проводил ногтем по металлу.
Старая машина ждала у дальней кромки стоянки. Не место – дыру в асфальте, кривую линию разметки, которая давно ничего не значила. Капот блестел от дождя, словно чёрный камень. Она заметила, что кто-то опять бросил окурок прямо рядом с колесом – свежий, ещё светлый фильтр.
Дверь была приоткрыта. Не широко – будто кто-то заглядывал и передумал. Девушка остановилась так резко, что ребёнок чуть не соскользнул, и она поспешно подхватила его локтем, прижимая к груди сильнее.
Холод накрыл не с дождя – изнутри.
Тихо подтолкнула дверь. Та подалась с лёгким скрипом, будто её держали на привычке, а не на замке. В салоне пахло сыростью, старым пластиком и чем-то ещё – металлическим, резким, чужим. Она наклонилась, пытаясь увидеть заднее сиденье. Детское кресло стояло на месте, ремни висели ровно, неприкосновенно прямо.
Почему дверь открыта? – спросила она себя, и ответ не приходил.
Осторожно уложила малыша в кресло. Движения у неё были отточены: подогнуть, поправить ремень, чтобы не давил, прикрыть шарфом. Ребёнок даже не проснулся – только губы дрогнули, и он глубже вдохнул.
На секунду губы сами собой сложились в подобие улыбки – чисто от облегчения.
И только потом полезла в карман за ключами.
Пальцы нащупали мокрую подкладку. Пусто. Второй карман – пусто. Сумку она вывернула резко, не открывая до конца, чтобы не звякнуть молнией, – и внутри тоже ничего. На мгновение мозг отказался принимать этот факт.
Ключи остались. Где-то там. В квартире? В лифте? На полу подъезда?
В голове вспыхнуло мерзкое, липкое чувство:
