Будильник зазвонил в шесть пятнадцать. Кравцов открыл глаза раньше, за секунду до сигнала, — так бывало всегда. Тело знало время лучше любого механизма. Он протянул руку, нажал кнопку, и тишина вернулась — плотная, привычная, как одеяло, которое он откинул одной и той же рукой тем же движением, что и вчера, и позавчера, и все четыреста с лишним понедельников, которые он помнил.
Квартира на четвёртом этаже в Купчино. Однокомнатная, тридцать два квадратных метра, окно на юг. Кравцов встал, и пол под ногами скрипнул — всегда одной и той же доской, третьей от кровати. Он наступал на неё каждый день и каждый день думал: надо починить. Каждый день забывал.
Ванная. Умывальник. Зеркало над раковиной — единственное в квартире. Кравцов посмотрел на себя: лицо обычное, не худое и не полное, нос с лёгкой асимметрией — сломан в семилетнем возрасте, когда свалился с велосипеда, но сросся почти незаметно. Шрам на правой брови, тонкий, белый. Глаза серые, спокойные. Короткие русые волосы, уже с проседью на висках. Сорок два года. Ничего особенного.
Он чистил зубы двумя минутами ровно — выработал привычку после того, как стоматолог сказал, что двух минут достаточно. Три года назад. Достаточно — значит достаточно. Кравцов не любил делать больше, чем нужно. И меньше тоже.
Кухня. Четыре квадратных метра, окно во двор. Газовая плита, холодильник, стол, один стул. На столе — ничего. В холодильнике — масло, сыр, пакет молока, упаковка пельменей, начатая пачка чая. Кравцов включил чайник, достал хлеб, отрезал два ломтя, намазал маслом, положил сыр. Завтрак занимал семь минут: чай остывал до питьевой температуры, бутерброды съедались в три укуса каждый. Он не читал, не слушал радио, не смотрел в телефон. Просто ел.
Одна чашка на сушилке. Одна тарелка. Одна вилка. Он заметил это не в первый раз, но впервые подумал об этом как о факте, а не как о детали. Одна чашка. Когда-то было две. Ирине нравился чай из больших кружек — она называла их «микки-маусами», потому что в одной, зелёной, был нарисован Микки Маус. Кравцов не помнил, куда делась зелёная кружка. Наверное, Ирина забрала. Или выбросила. Или он выбросил. Четыре года. Не помнит.
Он оделся: серые брюки, белая рубашка, пиджак — всё с вешалки у двери, где висело ровно пять вешалок. Галстук — синий, в полоску, повязывался одним и тем же узлом, который Кравцов научился делать на похоронах отца и с тех пор не менял. Отец умер в семьдесят один, рак лёгкого, быстро. Кравцов поехал на похороны в Тверь, вернулся, завязал галстук на работе — и всё пошло как раньше. Только галстук стал другим. Тот, похоронный, он снял вечером и не помнил, куда дел. Купил новый, синий. Носит с тех пор.
