Где-то далеко, там, где человеческий язык кончается вместе с человеческой физикой, произошло событие. Не взрыв – скорее, короткая потеря смысла. Не вспышка – тихая поправка, как если бы кто-то в темноте провёл ластиком по слишком смелой линии. В пространстве ничего не «открывалось» и не «закрывалось». Просто на мгновение реальность перестала вести себя так, как привыкла, и снова вспомнила, как надо. От этого в неё ушла дрожь – тонкая, ленившаяся быть измеренной. Дрожь растянулась в время, в километры, в пустоту, которая, как всегда, была равнодушна к тому, что внутри неё живёт. Один из её гребней, как пыль с чужой стройки, спустя годы лёг на стекло маленькой планеты и не спросил разрешения.
Земля даже не почувствовала. Земля в принципе редко чувствует то, что не стучит в окна метеоритом.
Первым почувствовал человек.
Север не умеет играть в красоту. Он не делает тебе изоляцию для души. Он просто давит. Ветер здесь не «воет» – он выполняет работу. Лёд не «трещит» – он перестраивается. Вода не «шумит» – она перемалывает берег миллиметр за миллиметром, как терпеливый станок.
Станция стояла на краю этой механики, вбитая в скалу бетонными лапами, с низким антенным лесом и облупившейся вывеской, которая вечно хотела оторваться и улететь. Название было из той эпохи, когда стране нужно было звучать научно: «Звукоряд-2». Дешёвый пафос для отчёта, который никто не будет читать. Внутри – коридоры без окон, запах металла, дизеля и мокрой шерсти. Тепло держалось как должность – в пределах допустимого, но без энтузиазма.
Оператор жил здесь не героем и не романтиком. Он был тем самым «на всякий случай». Сорок девять, десятый месяц контракта, две недели до смены. В городе его никто не ждал. Он научился жить ритмом приборов: утро начиналось с дизеля, обед – с чайника, ночь – с графиков, где всё должно было быть ровным, потому что ровное легче объяснять. Он доверял цифрам больше, чем людям, потому что цифры, если врут, делают это без выражения лица.
В ту ночь всё шло по расписанию. Океан за стеной был ровным, почти ленивым. В отсеке приборов зеленели экраны. Тёплый свет лампы висел над столом как усталость. Оператор поставил кружку рядом с клавиатурой, стукнул пальцем по бумажному журналу, чтобы он не закрывался, и машинально отметил очередной набор параметров. Плечи ныли. Ноги были тяжёлыми – так бывает, когда весь день ходишь по коридорам, а мир за дверью всё равно не меняется.
Он потянулся, чтобы переключить сектор, и в этот момент один из мониторов погас.
Не аварийно. Спокойно. Как будто кто-то нажал «выкл» не от злости, а по необходимости. Чёрное стекло выключенного экрана стало зеркалом. В нём отразилось его лицо, размытое зелёными бликами диодов.
