Серый свет сочился сквозь треснувший пластик окна, падая на стол, за которым сидел Кирилл. За окном, в ущелье между панельными домами, клубился туман — смесь выхлопов, испарений и вечной сырости. Небо над Периферией никогда не бывало чистым. С тех пор, как случился Великий Сбой в сорок втором, никто не помнил настоящего неба. Говорили, раньше оно было голубым, даже синим, а по ночам на нём зажигались звёзды — тысячи, миллионы маленьких огоньков. Кирилл не верил в это. Для него небо всегда было серым, как бетон, как стены его комнаты, как жизнь, в которой не было ни просвета, ни надежды.
Кирилл смотрел на свои руки. Грязные, с обломанными ногтями, в мелких порезах. Рабочие руки. Руки того, кто разбирает старые блоки питания на запчасти. Он делал это с четырнадцати лет, когда отец перестал возвращаться домой. Сначала были другие нулевые, которые платили кредитами за детали, потом — редкие заказы от перекупщиков из Среднего города, которые не гнушались иметь дело с теми, у кого нет уровня. Платили мало, но этого хватало, чтобы не умереть с голоду. Он перевёл взгляд на угол комнаты, где на ржавой вешалке висела его единственная куртка — стёганая, с выцветшей нашивкой «Архитекторы. Ремонтный корпус». Когда-то её носил отец. Теперь она была самым дорогим, что у него оставалось. Он надевал её только по особым случаям — или когда было особенно холодно. Сегодня было и то, и другое.
Он попытался вызвать интерфейс.
Мысленная команда — и перед глазами должно было появиться прозрачное окно с параметрами, уровнем, списком навыков. Так было у всех. Так работал мир уже полвека. Он помнил, как отец показывал ему свой интерфейс — тогда у того был двадцать третий уровень, неплохой для ремонтника, и несколько навыков, которые позволяли чинить почти любую технику. Кирилл смотрел на эти цифры и верил, что однажды у него будет так же. Но вместо привычных строк в воздухе повисла только пустота. Тёмная, холодная, немая. Она висела перед глазами, как напоминание о том, что он не такой, как все. Что он — ошибка.
— Чёрт, — выдохнул Кирилл. Он знал, что ничего не изменится. Уже десять лет, как его интерфейс перестал откликаться. В тот день, когда погиб отец, что-то сломалось в нейрочипе. Система «Эгида» больше не признавала его игроком. Он стал «нулевым». Тем, у кого нет уровня, нет прав, нет будущего. Иногда он думал, что это было наказанием. За то, что не смог спасти отца. За то, что остался жив, когда тот погиб.
Снаружи послышались шаги. Кто-то шлёпал по мокрому асфальту, шуршал пакетами, кашлял — надрывно, с хрипом. Кирилл не стал оборачиваться. Это соседка, тётя Зина, которая каждое утро тащила с рынка просрочку. Она тоже была нулевой, но её чип хотя бы показывал уровень — жалкие три единицы, без единого навыка. Эгида считала её «биомассой», и только. Она не жаловалась. Она вообще никогда не жаловалась, только кашляла и таскала свои пакеты, и иногда, когда ей особенно не везло, плакала по ночам — тихо, чтобы никто не слышал.
