Странник стоял в Зеркале Вселенной. Время здесь было не рекой, а океаном, судьбы – не просто нитями, а семицветной космической паутиной, сотканной из света и тьмы. Семь основных струн пульсировали перед ним, переплетённые в один тяжкий, болезненный узел – семь «детей Эрзина». Безликий взор, лишённый зрачков и век, скользнул по каждой из них. Они вздрагивали, отвечая всплесками боли, страха, подавленной ярости.
– Время пришло, – его голос был звоном лопнувшей струны, звучащим не в ушах, а в самой сути бытия. – Вы просили силы. Вы просили чуда. Вы просили любви. И вы получили их, но не справились с ценой.
Он видел, как струна Проводника была перетянута, готовая порваться под грузом прошлого. Струна Целителя огрубела и закостенела, превратившись в щит. Струна Провидицы вибрировала от невысказанного гнева, а струна Творца была перекручена в тугой, болезненный жгут алчности. Струна того, кого он когда-то назвал Умиротворителем, истончилась до паутины и порвалась. Струна Проницателя натянулась, загудела, как тетива перед выстрелом, и лопнула. Струна той, что звалась Чаровницей, не выдержав напряжения, треснула с сухим щелчком, и её концы беспомощно повисли в пустоте.
– Ваши дары стали вашими оковами. Ваша карма отяготила ваших детей. Накопленный долг требует расплаты. Я призываю Суд.
Странник не был жесток, но был безжалостен, как закон тяготения.
– Не для наказания – для освобождения. Последнее испытание ждёт вас. Пройдёте – и оковы падут. Нет – и тени прошлого поглотят ваше будущее и будущее ваших детей.
Он сомкнул руки, будто сжимая невидимый узел.
– Начинается...
Вся космическая паутина задрожала, затрепетала, искажаясь, как вода в озере, куда бросили камень. Разжав пальцы, Странник безмолвно наблюдал: приговор был вынесен. Оставалось дождаться, как его исполнят сами осуждённые.
Влад заглушил двигатель старого пикапа с ржавыми порогами. В кузове, укрытый тентом, ждал мотоцикл.
Пейзаж удручал. В Ромашино стояла глухая мартовская муть: толком ни зимы, ни весны – одна сырость и грязь. Снег, уже не белый, лежал потемневшей, ноздреватой кашей. Серое небо висело низко. Откуда-то тянуло навозом. Облезлый деревянный забор торчал, как зубы во рту старика – местами, а ворота висели на одной петле. Окна покосившейся избы смотрели мутными стёклами, а шиферная крыша просела, как спина старой лошади. Рядом притулился не то сарай, не то гараж. Казалось, здесь давно никто не жил, а только доживал свой век.
Влад подошёл и тронул стену – бревно подгнило.
«Ну и нора. Здесь только бухать».
