ПРОЛОГ
Лондон горел четыре дня.
Сентябрь 1666 года выдался сухим и ветреным. Дождей не было с августа, Темза обмелела, и город стоял деревянной клеткой, набитой трутом, ожидая только искры.
Искра упала на Пудинг-лейн в ночь на второе сентября.
Пекарня Томаса Фарринера вспыхнула, как свеча. Огонь побежал по соломенным крышам быстрее чумы. Люди выскакивали из домов в одном белье и бежали к реке, но огонь бежал быстрее.
Элиас Райн узнал о пожаре на рассвете третьего дня.
До этого он два дня копал могилу для старого Генри Таббса, который умер у него на руках в тот самый час, когда загорелась пекарня. Земля была сухой, твёрдой, как камень. Лопата отскакивала от неё, оставляя только царапины. Элиас работал от зари до зари, лишь иногда останавливался, чтобы вытереть пот со лба и посмотреть на восток — оттуда, не переставая, тянуло дымом. Где-то там, в этом аду, на Грейсчерч - стрит, остались его жена и дети.
На третий день, когда он уже почти закончил, к кладбищу прибежал чумазый мальчишка в обгоревшей рубахе.
— Мистер Райн! Мистер Райн! Там ваш дом! Там всё горит!
Элиас выпрямился, всё ещё сжимая лопату. Сердце оборвалось и рухнуло куда-то в живот.
— Где? — спросил он, но голос прозвучал глухо, будто не его.
— На Грейсчерч-стрит! — выкрикнул мальчишка, размазывая слёзы по грязным щекам. — Весь квартал! Я оттуда! Там уже ничего не осталось!
Элиас бросил лопату и побежал.
Он бежал через весь город, задыхаясь от дыма, который уже застилал небо. Улицы были запружены людьми — кто-то бежал к реке, кто-то, обезумев, тащил вещи обратно в огонь. Телеги с добром сталкивались, люди ругались и плакали. Всё было как в дурном сне.
Грейсчерч-стрит он узнал только по уцелевшей печной трубе — она торчала из груды обгоревших брёвен, как надгробный камень. От его дома, куда пятнадцать лет назад он привёл Марту, где родились его дети, не осталось ничего. Только пепел, в котором угадывались страшные очертания.
Элиас опустился на колени прямо в горячую золу. Руками, сбитыми в кровь о лопату, начал разгребать пепел. Жар обжигал ладони, но он не чувствовал боли. Нашёл обгоревшую детскую туфельку — маленькую, с медной пряжкой, которую сам купил дочери на прошлое рождество.
Он сидел в пепле и сжимал эту туфельку, а мимо проходили люди с телегами, гружёнными трупами. Кто-то окликнул его, спросил, не нужна ли помощь. Он не ответил.
Потом встал, спрятал туфельку за пазуху и побрёл назад, на кладбище. Под старым дубом он вырыл три могилы. Пустые. Символические. Чтобы было куда приходить.
Теперь он стоял на коленях перед свежими холмиками. Пахло землёй и сыростью, будто ничего не случилось. Элиас не плакал. Осталась только пустота.
