Глава первая. Опись малых утрат
У Рен Истли было одиннадцать вещей, за которыми она вернулась бы даже в горящий дом. Она пересчитывала их так часто, что сам счет стал почти молитвой.
В то утро, еще до телефонного звонка, она тоже считала. Лежала в темноте на узкой кровати, в узкой квартирке над прачечной, в той части Лондона, где ее имени никто не знал. Именно поэтому она это место и выбрала. Она перебирала вещи в памяти, как бабушка когда-то перебирала четки: не ради самих слов, а ради ровного движения, которое они задавали, ради маленького доказательства, что мир еще можно держать в порядке, если не торопиться.
Первым был латунный наперсток с вмятиной на макушке. Он принадлежал Эдит, а до Эдит — женщине, чье имя никто не сохранил. Наперсток был слишком мал для любого пальца Рен. Она в жизни ничего не шила. И все равно держала его в спичечной коробке, выложенной ватой, потому что однажды, когда ей было шесть, бабушка надела наперсток ей на большой палец и сказала: Вот. Теперь ты в броне. Рен поверила. Почти на целый год.
Вторым — читательский билет из библиотеки Солтрид-Бей. Библиотеку закрыли, когда Рен было девять; потом там открыли лавку с рыбой и картошкой, потом исчезла и она. От долгого обращения билет стал мягким, почти как ткань. На нем стояла ее детская подпись: W из двух упрямых гор.
Третьим — цветок, плоский и бесцветный, между двумя квадратами стекла, заклеенными по краям. Когда-то он был синим. Теперь она уже не поручилась бы.
Четвертым — ее молочный зуб в кулечке из пожелтевшей бумаги. Остальные мать выбросила. Этот уцелел случайно: провалился в подкладку пальто и нашелся через много лет. Рен оставила его по простой, почти звериной причине: это была часть ее самой.
Пятым — билет в кино с оторванным корешком. На фильм, с которого она ушла посреди сеанса. С человеком, чье имя больше не разрешала себе произносить.
Шестым — ключ. Он больше ничего не открывал, по крайней мере ничего из того, что еще принадлежало ей. Два или три года она из упрямого горя пробовала им каждый замок, какой попадался. Потом перестала. А ключ оставила. Наверное, это было самое честное, что в ней было.
Седьмым — перьевая ручка. Она давно не писала; перо было перекошено и испорчено левшой. Рен была правшой.
Восьмым — перламутровая пуговица от пальто, которое отнесли в благотворительный магазин, пока память о том, кто его носил, еще не остыла.
Девятым — гладкий серый камень, опоясанный белой жилкой. В бухте такие называли счастливым камнем, ведьминым камнем, дырявым камнем и говорили: посмотри сквозь отверстие — увидишь, что есть на самом деле.
