Глава 1
Это был самый прикольный день в моей жизни. И я тогда ещё не догадывался, что он станет последним. Начинался он, впрочем, как всегда. Утром прошёл дождик, мелкий и холодный, оставив на листьях сверкающие капли. Сейчас уже после обеда, солнце спряталось за тучки, но воздух остался свежий, густой, почти пьянящий. Майская листва после дождя пахнет особым запахом – влажной землёй, зеленью, травой, которая словно оживает и тянет к себе каждую клетку. Я сделал глубокий вдох – и сердце отозвалось радостью. Хорошо… Особенно когда выходишь из бани, где пар обволакивает тело и тело наполняется лёгкостью, будто вся усталость растворилась в горячем воздухе. Но я знал: приду домой, поем – и сила притяжения вместе с усталостью мгновенно прижмут меня к дивану, словно гвоздём. Работа у меня весёлая, но тяжёлая. День начинался привычно: встал, собрал тормозок, направился на сбор у бани, чтобы потом идти на копанку. Частная, без стажа, отпусков, больничных – по-чёрному. Отгрузил угля – получил деньги. Что-то сломалось или заболел – сиди без бабла. Вроде обычный день, но не совсем. Вчера у Сени был день рождения. Поэтому водитель ждал нас дольше обычного, пока мы переодевались в робу в бане. Баня на посёлке, а потом нас везли в поле, где торчала копанка – дырка в земле, словно гигантский раскоп, пахнущий влажной почвой, углём и потом. После всех событий в ДНР такие дела стали привычными. Бригада у нас весёлая, а Сеня – неутомимый алкоголик. Его перегар на работе однажды вынудил меня выбежать и блевать, так что запах ещё долго держался в носу. Но он парень хороший. Просто шахтёрские бутылки и пиво после смены – часть ритуала. Любая причина хороша: днюха, отпуск, праздник – и бутылёк на столе. На шахтах это доведено до системы: сложный наряд – по выезду бутылёк, называемый гусаком. На праздник выход на работу – двойная упряжка, деньги на бухло, и человек уже не замечает, как оказался на цепи, с которой так легко сорваться невозможно. Алкоголь – настоящий демон. В молодости таких слабаков не было, но алкашей хватало и тогда. Сейчас же – повальная беда. Сначала баночка для настроения, потом – система. Это не игра, это жизнь, где бутылка легко становится цепью. И всё это сливается с запахом влажной земли, перегара, гари угля и пота, с усталостью, которая давит на плечи и ноги после тяжёлого труда. Второй наш работник – Вовчик, или просто Вован. Жена с детьми на Украине. Перед конфликтом они успели купить тёще дом в селе под Полтавой. Как начался кипиш – уехали туда жить. Вован приезжает на пару месяцев заработать, потом возвращается с деньгами, чтобы снова исчезнуть в мир своей семьи. И вот так, с запахами дождя и травы, с перегаром и гулким смехом, с тяжестью усталости и тягой к дивану, этот день растекался, яркий, шумный, живой, словно последний в жизни. Конфликт заморозили. Через границу мотаются все, кому надо. Пенсионеры пооформляли себе по две пенсии, и теперь выходит дикая картина: на работе люди гроши считают, а в семье у двух стариков – сразу четыре пенсии. Машины покупают, «Хундаи» новые. Когда такое вообще было? Чтобы пенсионер жил лучше работяги. Вот и выходит: кому война, а кому и мать родна. Как-то столкнулся я с таким персонажем. Попал в одну компанию, разговорились. Мужик лет под шестьдесят, пузатый, уверенный в себе, глаза стеклянные, но горят. И давай хвастаться. Говорит, я танкистом был в Афгане. Мы, говорит, аул с жителями сровняли с землёй. Я аж поперхнулся. Спрашиваю: чем ты хвастаешься? Ты же мирных людей давил. А он спокойно, даже с гордостью: был приказ. Потом наклоняется ко мне и добавляет, почти шёпотом, но с таким самодовольством, будто корону примеряет: знаешь, сколько я сейчас имею? Две шахтёрские пенсии! Я почти король. Я посмотрел на него и сказал: да… ты, наверное, каждый вечер молишься, чтобы этот конфликт длился до самой твоей смерти. Не меньше. Он ухмыльнулся. В общем, о работе и о сегодняшнем дне. Работали мы на молотках втроём. Кроме меня, Сеня и Юрец. Юрец – наркоман. К своим тридцати пяти он отсидел пятнадцать лет. Три ходки. Первая – хулиганка, вторая – угон по пьяни, третья – наркота. Крученый тип. Невысокий, круглолицый, вроде безобидный, но взгляд мутный, будто постоянно куда-то внутрь себя смотрит. С зоны пришёл – первое время держался. Отжимался, на турнике висел, форму ловил. Работал нормально. Не употреблял. А потом понеслась душа в рай. Сначала трава. Потом метадон. Закладки искал по остановкам, по кустам, по подворотням. Бывало, приходил убитый в хлам – глаза стеклянные, язык заплетается, руки трясутся. Но если в дозе – работал как машина. Молоток в руках ходил чётко, ритмично, будто в нём мотор заводился. Но недолго. Как-то утром захожу в магазин. Смотрю – Юрец. На одной ноге подгребает, за перила держится, вторую волочит за собой, будто она не его. Лицо серое, губы синие, пот холодный. – Что случилось, Юрик? – спрашиваю. – Да нога болит что-то… – хрипит он, подтягивая себя руками по ступенькам. Нога за ним тащится, как мёртвая. – Наверное, спину защемило… – говорю я по наивности, ещё не понимая, насколько глубока эта яма. Он закупился и ушёл. Вернее, уполз. А продавщица наклоняется ко мне и говорит тихо, почти шёпотом: какая спина? Он вены на ноге спалил наркотой. Мы уже знаем, что они покупают. И начала перечислять – шприцы, какие-то пузырьки, таблетки, химия. Всё это варево называется крокодил. Потому что он отгрызает ноги. А иногда и руки. Самое страшное – полежал он в больнице, потом получил группу и теперь получает пособие. Государство о таких заботится. Работать не может – пожалуйста, деньги. А ты паши, пока не сдохнешь. Вообще наркота – страшная штука. Как-то видел видео. Привозят человека в больницу. Хотя… на человека он уже не тянет. Скорее парень лет двадцати пяти. Худой, серый, глаза пустые. И нога у него в пакете. Просто в пакете, как мусор. Медсестра смотрит и спрашивает спокойно, по-дежурному: – Серёжа, а почему ты ногу в пакете держишь? А он отвечает спокойно: – А как её по-другому держать? Снимают пакет… Описать это сразу сложно. Нога есть чуть ниже колена, дальше сантиметров по тридцать торчат две чистых голенных кости. Всё отгнило вместе со ступнёй. Такой ужас, что словами не передать. Но жизнь идёт дальше. Пришли на работу Юрец, к тому времени уже не потреблявший и подлечивший ногу, но стал снова бухающий. Сеня – чернявый пожилой мужичок, и Вован – крупный парень. Как напивался, часто начинал быковать, чувствовал свою силу. Жена с детьми на Украине, а он тут, на посёлке, куролесил и выпячивал мощь. Мы часто ему говорили: «Вован, не быкуй, нарвёшься». – Не родился ещё тот человек, – в насмешку отвечал он. И вот однажды приходит на работу с двумя шикарными фофанами. – Что? – спрашивает его Сеня. – По габаритам где-то не прошёл? Или родился-таки тот человек? – Вы не поверите! – отвечает Вован. – Родилось сразу двое! Он частенько выпрашивал, ведь синька делает человека слабым, но одновременно бессмертным. Я её называю смелая вода. Она ещё и дурная, если в больших количествах. Съездил он как-то в Москву на заработки. Идут они с другом по улице. Вован пьяный, навстречу двое парней небольшого роста. Вован поднимает руку в покровительственном приветствии: – Привет, малыши! Один из них резко залепил ему ногой в голову с разворота, двинулся к его другу. Вован лежит, облака разглядывает, друг ладони выставил перед собой: – Я ничего не говорил! Жили они на квартире. Там все удобства, даже машинка автомат. Затеяли стирку. Говорят Вове: проверь карманы и давай свою одежду. Он отдал. Запустили машинку, смотрят – паспорт в окне машинки болтается. – Вова, ты карманы проверил? – Да, говорит он. – А паспорт в машинке чей стирается? Так и закончились его московские заработки. Здесь, на копанке, они работали в забое втроём. Устал на отбойном молотке – отдыхаешь на лопате. Труд адский, изматывающий, пока тело трясётся, а руки едва держат инструмент. Как-то читал книгу одного писателя, он описывал ад. Мужик работал в наказание кочегаром в фуфайке и резиновых сапогах, вечером полагался ужин, а потом мадам для снятия напряжения. Вот так некоторые люди представляют себе ад. Я тоже работал в забое, но недолго. Спина не позволяла. Были сильные боли. Когда мне было девять, на меня упала створка ворот местного поселкового стадиона. Мы, ребятнёй, дурачились. И тут меня накрывает сверху неумолимая сила удара, прижимает к земле. Вытащили, но спина осталась больная. Группы не дают. Приходится работать себе во вред, часто с обезболивающими таблетками, терпеть, чтобы просто добыть деньги. Поэтому я работал на лебёдке, вытаскивал по примитивным рельсам-трубам вагончики на эстакаду. Там они стояли под наклоном, боковой борт открываешь – и уголь высыпается, а дальше под своим весом вагончик катится в забой. Его только притормаживаешь, чтобы не сорвался. Но вернёмся к нашей истории. Сеня привёз две полторахи сэма, как я уже говорил, у него вчера была днюха – исполнилось сорокет. Вообще-то по нормальному отмечать его нужно было после работы, но все трое на водку были заводные, разложили стол ещё в чистой одежде, даже не переодеваясь в робу. Благо водитель ещё не приехал. Сеня наливает себе двойную дозу. Юрик ворчит: – Куда ты торопишься? Ещё смена впереди! А у Сени лицо будто после похорон. – Меня жена из дому выгнала! – Ха, ха! – вот это ты днюху отметил! – Вован аж взвился. – Ты же вроде и не буйный! – Ща расскажу! – Сеня выпил, выдохнул, закусил долькой помидора. – Не поверите! Он закурил сигарету, дым клубился, щекоча нос, и продолжил: – Короче, гостей на юбилей не звали. Людка, жена, позвала в гости только подругу. Стол приготовила. Я взял литру. В общем, посидели, поболтали, а Валька решила остаться у нас переночевать. Легли втроём на диване поперёк, смотрим телек. Меня разморило – вырубился сразу. Он смотрит на нас, наливает себе ещё одну дозу. – Короче, я так понял, что работы сегодня не будет! Наливай и мне! – Вован протягивает пластиковый стаканчик. – Да что там дальше-то? – с любопытством спрашивает Юрец. Он тоже не отставал, быстро опустошил свой стакан. Без наркоты до водки был жадный. – Да что… – продолжает Сеня. – Просыпаюсь я ночью от того, что в темноте кто-то уже вставил мой… – Аха, ха! – Вован откинулся назад от смеха. – Я уже предвкушаю, что будет дальше! Ну а ты что? – Что, что! Я… качаю! И тут в темноте раздаётся голос Людки: – Серёга! А что ты делаешь? Я ничего не понял и говорю ей: – Тебя качаю! А её-то никто не качает! Она вскакивает, включает свет, а возле меня Валечка лежит! Короче, выгнала нас обоих на улицу, меня в одной рубашке. – Аха, ха, нормальная подруга! – смеётся Вован. – Сама передок пристроила, и тебе подарок! Сенька продолжает: подруга к себе поехала, а я стучал, стучал… да и пошёл в сарай спать. – Нормально! Погоди, простит тебя. Ты же в несознанках был! – Вован в кураже. – Да я ей пытался объяснить… Я много не пил, возраст близился к полтиннику. И уже пришёл к тому, что лучшее состояние сознания – это трезвое. Приехал водила Коля. Заходит в баню, а тут пир в самом разгаре. – Мужики! – фыркнул в усы, увидев стол. Ему под полтинник, но такого себе не позволяет. – На работу едете? Или я домой поехал! – Щас, Колёк! – протянул ему апельсин Сеня. – У меня днюха, немного задержимся. Но мы быстро. Водила газовать не стал, потому что набирал каждую ходку по пару мешков угля, а ещё и нас просил, мы ему набирали. Пока мы переоделись в робу, Вован был уже никакой, осел, одетый в робу, у стены грязной раздевалки. – Что с ним делать будем? – спросил я. – Да пусть тут спит, – ответил уже бухой Сеня. Поехали на работу. Но ясно, что до забоя никто не дошёл. Разложили стол в кайбаше, посидели немного. Я говорю: – Пошли домой пешком… Час где-то понадобился нам на дорогу. Возвращаемся, баня закрыта. Банщица дома отдыхает, но мы знаем, где ключ. – Как там наш Вован? – Сеня открывает дверь в грязную баню. Там был один недостаток – ни одного окна, глухая дверь, темно, как в гробу, если отключить свет. Сидит Вован под стенкой обалдевший. Голова в крови, корзины с робой, раньше подвешенные на продольных трубах, валяются на полу, роба разбросана. Вован смотрит на нас и говорит: – Мужики… я думал, что я умер! – Аха, ха! – Сеня сегодня впервые засмеялся. – И оказался в аду грязной раздевалки! Оказалось, банщица пришла, глянула на выключатель – включен. Она и отрубила лучи света жизни Вовану, оставив его в кромешной тьме. А он проснулся и не смог найти дверь. Да он вообще не понял, где он и что двери вообще существуют. Вот так человек может пережить мнимую смерть. Но считать её настоящей. Так и закончилась наша сегодняшняя работа. Пожелали Сене помириться с женой, посмеялись над Вованом, но по-доброму. На этом расстались. Решил я по дороге зайти в магазин. Зашёл, выбираю, что бы взять на покушать. Жил один, особых изысков не было. Конечно, была соседка Мила, намекала насчёт жить вместе. Я послушал её и решил, что не стоит. Книги она читает только бумажные, а всё, что в сети – дерьмо, не стоящее внимания. Такие амбиции сразу о чём-то сигналят. Потом говорит: – А зачем мне муж? Вот приедут его дети. Мне надо готовить, притворяться гостеприимной. Я ей говорю: – Если любишь человека, то ради него и детей его будешь принимать, – говорю ей. Она пожала плечами: – Может и так… Но на одиночество жалуется. В общем, общаемся, так сказать. Хоть если копыта откину, будет кому меня найти. А то без контроля можно залежаться до нехорошего состояния. Скупился, взял вермишель. Дома мясо в подливе. Помидор вчера купил. Часто в основном пластмассовые, но последнее время стали появляться как будто грунтовые. Хоть в чём-то прогресс. А то покупаешь помидоры, а они внутри белые, снаружи красные, и всё пластмассовое. Чтобы помидоры имели товарный вид или не портились при перевозке и лежании, их брызгают медным купоросом. Тогда он по факту ещё зелёный, но уже красный. И тут вваливается в магазин моя соседка Таня. Деваха лет за сорок. Красава в молодости, комсомолка, активистка, блондинка. Сейчас её жизнь и вододуля потрепали изрядно. Лёгкомысленность и самоуверенность разрушили все её песчаные замки. Когда она трезвая – человек человеком. Как только губу водкой помажет – всё. Прячьтесь все. Ходячая катастрофа. Жить просто скучно. – Дай мне две бутылки водки и молока! – протягивает тысячу. Продавщица, женщина лет тридцати, удивлённо: – У меня молоко только в пакетах! Разливного нету. – Я знаю! Налей мне с пакетов бутылёк! Та удивлена, наливает, но молока оказалось всего на два литра. – Больше нету! – Ну, ничего, – говорит Таня. – Скажу маме, что отпила парного молочка по дороге! Какое парное молочко с холодильника? – Что-то странно ты скупляешься, – говорю ей. – Да, – говорит, – похмелиться хочу. А мама молока захотела. Дала штуку, послала на рынок. Там мне на рынок в лом бежать. Я взяла две бутылки водки, а ей хватит и двух литров! Вот так и живём… Пришёл домой. Есть что-то и неохота. На бутыльке накидался по чуть-чуть закуски. Решил прилечь и телек глянуть. Включил фильм, как раз вышли все серии «Иванько». Прикольный сериал. Прилёг на диван, начал смотреть… Что-то мне не по себе. Не пойму. В голове как туманится. Не так уж много и выпил. Два дня назад на работе стало душить в груди перед сменой. Прямо посередине. Должно вроде с левой стороны сердце болеть. Боль мерзкая, как будто реально кто-то сдавил лёгкие тисками. Но дышу вроде нормально. Думал, что желудок стал. Было такое в жизни. Но что-то трепануло пальцы. Юрец тогда ещё спросил: − А это у тебя не моторчик случайно? Да нет, говорю. Потом отпустило. А сейчас вот что-то хуже. Поговорил вчера с одним знакомым, он говорит, такое может быть, когда тромб станет. Именно в сердечном канале. Надо было в больницу сходить. Но как мы живём? Отпустило – да и хорошо. Сел на кровати. Не лучше. Вроде мутит, надо бы пойти проблеваться, а встать не могу. Вот и всё… Кажись, отжил своё, так мне хреново, товарищ Саня. Неправильно я эту жизнь прожил. Будто у меня их две, а я всё пишу черновик. Плюс не заботимся мы о своём организме. Жрём жиры и всякую дрянь без меры. Не щадим сердце. Потом приходит расплата. Шахтёрам надо хорошо питаться! Питаемся… Уже ясно, что нужно в скорую звонить. Протягиваю руку за телефоном и понимаю, что падаю с кровати к дверям. Второй шанс. Туман в голове медленно рассеивался, уступая место давящей, пульсирующей боли в висках. Да и не только в висках. Болит всё тело, будто меня отколотили дубинками. Состояние тупое. Сознание вроде есть, а мыслей почти нет. Зрение возвращалось медленно. Или это сознание только начинало его воспринимать. − Посмотри в зеркало на себя! Посмотри! Голос хриплый, тяжёлый, пропитанный властью и презрением. Я с трудом поднял голову. Передо мной крупный силуэт, который тычет мне почти в лицо круглое зеркало, обрамлённое жёлтыми пластмассовыми лепестками подсолнуха. Надо гусей в голове в кучу собрать… Так… это не силуэт. Это пузатый мент-майор. Но в советской форме. Это ясно даже без фуражки. Я сижу за столом… Это что, скрытая камера? И куда улыбаться? − В зеркало посмотри! – не унимается майор. Увидев, что я прихожу в себя, он подсунул зеркало почти под нос. – Посмотри! Откинулся на стуле назад и правой рукой оттолкнул зеркало. Рука в засохшей крови. Что это за штукенция у меня на запястье? Вспомнилось – напульсник. Не знаю, почему его так называли, он вообще-то спортивный. Но когда я был пацаном, такие носили для понта. Я никогда такого не надевал. И рука какая-то мощная. Это рука не моя. Но кажется, сломана. Болит. Перед напульсником торчит шишка. Дотронулся до неё пальцами другой руки, ожидая нащупать кость. Нет. Это мышца. Подкачанная. Чужая. Я снова посмотрел в зеркало. И только тогда до меня начало доходить, что лицо тоже не моё. Скулы шире. Нос сломан когда-то давно. Глаза злые, настороженные, чужие. Щетина жёсткая, не моя. Во рту вкус железа и крови. Я открыл рот, язык шершавый, губы разбиты. − Ну что, очухался? – майор усмехнулся. – Добро пожаловать обратно. Сердце ударило так, что я испугался – сейчас снова всё погаснет. Но оно билось. Чужое, тяжёлое, сильное. Значит, жив. Или почти жив. Или уже не там, где был. И это было самое страшное. Сон? Да не может быть так больно во сне, но судя по туману в голове, где бродят мои мысли, ничего не понятно. Сейчас проверим… Перевернув кулак, я в полсилы резко стукнул болевым местом об стол. − Ааа! – рука сильная, поэтому и очень больно. − Что ты делаешь, идиот? – майор крутится к двери. Пузатый, штаны на ремне под животом, чудо, что он нормативы сдаёт. − Коля! Тащи наручники! − Не надо наручников, я уже спокоен! Голос-то не мой! Не возрастной, голос парня. Но басовитый, с агрессией и упорством. – Спокойно, уже сижу! В голове всё равно туман, но картинка начинает проясняться. − Тогда в зеркало смотри! – снова протянул подсолнух. Взяв зеркало, взглянул на себя. Если так можно сказать. И мир рухнул… Это было не шок, а крушение реальности. В мутном стекле на меня смотрел незнакомец. Совсем пацан, лет восемнадцати. Лицо в крови. Один глаз почти полностью заплыл, сине-багровая щель вместо зрачка. Вторая щека рассечена, из царапины сочилась кровь. Скулу украшал свежий огромный синяк. Вторая щека словно протёрта кирпичом, асфальт остался на коже. Страннее всего – я по пояс голый, на шее болтается оборванный ворот майки. Похоже, её либо я порвал, либо с меня сорвали. Картина маслом: окровавленный крепкий парень с жабо из футболки на шее. Шока особого нет. Это не я, но странное чувство – словно сон. Такое уже видел: после ударов мозг почти не понимает реальность. Спят и бодрствуют одновременно. Мозги встряхиваются, и всё. Пока они на место станут… Я водил зеркалом – и незнакомец повторял движения. Моргал здоровым глазом, полным удивления. Это был я. Это не я. Паническая мысль пронзила мозг, как ток. Чужая кожа, чужие волосы, чужая боль. − Мамочка дорогая… – вырвался шепот, полный ужаса. − Мамочка? – качая головой, передразнил майор. Его жирный указательный палец почти упёрся мне в лоб. − Тебе тут не мамочка нужна, а папочка в виде Уголовного Кодекса! Будешь теперь отвечать? − Отвечать на что? – я тянул время, пытаясь хоть что-то понять. − Увидел себя? Какая у тебя красивая рожа! – майор забрал зеркало. Что ему сказать? Даже и не знаю. Просто понимаю, что я в каком-то дерьме оказался. Что и где произошло, не знаю, не ведаю. Поэтому пока нужна хоть какая-то инфа. Потому что это может быть криминал и довольно серьёзный. В таком состоянии я должен быть в больнице, а не за ментовским столом. Но если бы был жёсткий криминал, руки были бы закованы в наручники. Нужно прикинуться шлангом, чтобы узнать как можно больше, тогда можно вести хоть какой-то диалог. Майор положил зеркало на подоконник и ждал моего ответа после вопроса. − И что? – выдал я фразу, об которую разбиваются все вопросы. − Как что? – майор аж взвился, приподняв руки. – Рассказывай всё! С кем вы шли на драку, фамилии, имена… Всё рассказывай! − Какую драку? − Ты не придуривайся! – уже сев на стул, майор подскочил. − А какое сегодня число вообще? И год какой? – это меня сейчас интересовало больше всего. − Число? Запомни этот день, когда ты ступил на кривую дорожку криминала! – самодовольно выдал майор. – Сегодня 26 апреля 1986 года! – затем с ехидцей добавил: − Девять часов вечера! − Ну правильно всё… сегодня же Чернобыль рванул, – прошептал я. − Какой Чернобыль, ты, придурок! Ты мне долго будешь мозги трепать? Да я тебе щассс! − Что, бить будете? – я улыбнулся, хоть это было неприятно от напухшей губы. – Давайте, что уж там! Мне не привыкать! Он опустился на стул, взяв себя в руки. − В общем, рассказывай давай… Ты надавал там нескольким пацанчикам хорошо. Но мы их не поймали. Но за тебя знаем! Так что говори, где собирались, называй всех. Знаем, что дрались с тридцатовскими. Я напрягал мозги, чтобы хоть что-то понять. И смутные картинки появились. Вот я в толпе, чужой толпе. Но меня уже заклинило, я просто бил, кто передо мной, а они отбежали. Я остановился… Вот, это же не я! Чел, который был в этом теле до меня. И тут удар в спину, он падает под забор. Удар по спине, он вскакивает и становится спиной к забору. Когда он вскочил, те, кто били ногам, отскочили. В лоб они его боялись. Справа русый пацан лежит без сознания. И тут крик: − Менты! Все врассыпную, он рванул по улице, но с другой стороны тоже показались два бобика. И тогда он открывает калитку и бежит во двор. Забегает во двор, чтобы уйти по частному сектору, но на бегу падает. Дальше темнота.
