Все, кому довелось знать кареглазого блондина Томаса Уолкера, отзывались о нем исключительно тепло. Молодой, статный и обаятельный, он умел вернуть вкус к жизни даже безнадежному больному. В карманах его редко звенели монеты, однако он никогда не оставался без сытного ужина и доброй порции виски. Любая компания была рада видеть его за своим столом, женщины жаждали его внимания, а ремесленники мечтали заполучить такого помощника: Томас трудился за двоих, довольствуясь при этом скромной платой. Он уверенно брался за любое дело — стоило лишь раз понаблюдать за работой кузнеца, торговца или пахаря, как результат его собственных трудов превосходил все ожидания.
Уолкер вполне мог бы стать великим человеком, основателем новых поселений, а со временем и целых губерний. Из него вышел бы мудрый, рассудительный и в меру строгий правитель, но голову Томасу кружила мечта о славе лучшего менестрели всего Молодого Мира. А ещё ему не хватало усидчивости, его вечно манила дорога, уходящая за горизонт. Казалось, именно там, в неведомых краях, скрыты истинное счастье и смысл бытия. Там, а не здесь, ждала его судьба, еще не открывшая своих главных тайн.
Томас предпочитал мерить мили в гордом одиночестве, ища тишины после шумного веселья в придорожных городках. Однако в день своего тридцатилетия он встретил первого спутника, и это событие в корне изменило его жизнь. Но прежде чем столкнуться с тем, кто перевернул всё с ног на голову, ему предстояло иное знакомство, с которого, собственно, всё и началось.
На закате, когда Томас шел по заросшей тропе, слух его прорезали женские крики. Он замер, чутко прислушиваясь и озираясь. С одной стороны раскинулось невспаханное поле с редкими мелкими фермами на краю, с другой — круто взмывал изумрудный холм, столь же резко обрывающийся вниз. У подножия кручи лежал каменистый берег озера. Самой воды не было видно, но Томас знал о ее близости: он приметил начало водоема еще за тысячу шагов до того, как склон скрыл обзор.
Путник уже собирался продолжить счёт своим шагам, когда слева вновь раздался вопль, на сей раз смешавшийся со злобным, азартным хохотом. Вглядевшись в заросли бурьяна, Томас различил пляску нескольких теней. Один силуэт петлял, падал и вновь поднимался. За ним, не отставая, следовали другие — они, точно шакалы, то придвигались к жертве, упиваясь ее ужасом, то отступали, даруя призрачную надежду на спасение.
Уолкер остро чувствовал несправедливость и никогда не проходил мимо чужой беды. Эту неудержимую тягу к правде подтверждали шрамы на руках и ногах, отметина на щеке и след от ножевого ранения в предплечье. Раны его не останавливали — напротив, он гордился боевыми знаками и часто, засыпая в объятиях очередной красавицы, увлеченно повествовал о происхождении каждого рубца. Дамы слушали его с неизменным восхищением. Разумеется, Томас приукрашивал свои истории, облекая их в сказочные формы — благо фантазия позволяла, — однако он никогда не прибегал к откровенной лжи: действительность и без того была богата на события.
