Запах на чердаке бабушкиной дачи был густым, осязаемым. Он состоял из сушеной полыни, которой пересыпали старые шерстяные платки, запаха сухой древесной трухи, вековой пыли и того особого оттенка забвения, который бывает только в местах, куда десятилетиями не заглядывает солнечный свет. Июльская жара снаружи плавила асфальт на проселочной дороге, но здесь, под скатом шиферной крыши, царил прохладный сумрак, разрезаемый лишь лезвием света из низкого слухового окна.
Лина чихнула так оглушительно, что с потолочной балки сорвался клочок серой паутины и медленно поплыл вниз, планируя прямо ей на плечо. Она раздраженно смахнула его рукой в старой садовой перчатке. Ей было двадцать восемь, она работала младшим аналитиком в логистической компании, носила скучные офисные костюмы пять дней в неделю и искренне верила, что лучший отдых — это смена деятельности. Поэтому вместо того, чтобы лежать у реки, как все нормальные люди, она приехала сюда разбирать хлам перед продажей дома.
Бабушка умерла полгода назад тихо и буднично, во сне, оставив после себя дом, полный вещей, которые никто не знал, куда девать. Родители Лины уже вывезли сервизы, старую стиральную машину «Вятка-автомат» и два мешка советских журналов «Здоровье». Осталось самое безнадежное: коробки с фотографиями незнакомых усатых мужчин, стопки пожелтевших газет и этот огромный дубовый сундук, окованный медью, который стоял в самом дальнем углу за старыми лыжами «Карелия».
Сундук весил, казалось, тонну. Лина уперлась ногами в пыльный половиц, крякнула и потянула на себя ржавое кольцо. Внутри пахнуло лавандой и чем-то металлическим. Сундук был набит до отказа. Сверху лежал ломкий шелковый отрез цвета увядшей розы, под ним — жестяная коробка из-под монпансье, а глубже… Лина запустила руки по локоть в мягкую ткань и наткнулась на что-то твердое, угловатое и неожиданно тяжелое.
Она вытащила находку на свет. Это был высокий медный кувшин, или, скорее, лампа восточного типа. Металл от времени покрылся благородной зеленоватой патиной, местами проблескивало тусклое золото чеканки. Узоры сплетались в причудливые арабески, изображавшие то ли диковинных птиц, то ли просто переплетение колючих ветвей. Горлышко было запечатано свинцовой пробкой, залитой темным, похожим на засохшую смолу, воском.
Лина повертела лампу в руках. В голове тут же пронесся навязчивый мультяшный образ: Аладдин, потереть лампу, вылетит синий дым, появится добродушный толстяк Робин Уильямс и предложит три желания. Идеальная метафора для ее жизни. Три желания, чтобы исправить кредит за машину, уговорить начальника дать повышение и, может быть, наконец встретить кого-то, кто посмотрит на нее без экрана смартфона между ними.
