Катунь-Град встретил новое утро в лихорадке.
Город, ещё вчера гремевший праздничными фанфарами и рукоплесканиями трибун, теперь вздрагивал от воя сирен, который не стихал ни на минуту. Этот звук, казалось, проникал сквозь стены домов, сквозь плотно запертые ставни, сквозь подушки, которыми люди пытались заткнуть уши, он был повсюду, навязчивый и давящий, как головная боль после бессонной ночи.
Над крышами ещё курился пар от остывающих маготехнических агрегатов, а по улицам с методичным стуком сапог расходились гвардейские патрули, перекрывая все выходы из города.
Массивные створки городских ворот, украшенные тусклым золотом двуглавых орлов, с грохотом захлопывались одна за другой, отсекая окраинные посёлки от центра, словно Империя боялась, что сама земля под ногами может ускользнуть вместе с правдой.
Мосты через Катунь уже были заняты кордонами. Серые шинели солдат мелькали среди гранитных перил, а ружейные дула смотрели вниз, на тёмную воду, которая, казалось, тоже чего-то ждала.
Люди на улицах старались не смотреть друг другу в глаза, слишком свежи были воспоминания о том, что произошло на арене. Слишком много вопросов висело в воздухе, на которые никто не осмеливался ответить.
Церковники, одетые в одинаковые чёрные рясы, уже с раннего утра обходили дома. Они стучали в двери, не дожидаясь ответа, заходили внутрь, шарили по углам, вытаскивали на свет всё, что могло иметь отношение к магии: самодельные амулеты из медной проволоки, глиняные фигурки с нацарапанными именами, обрывки записей вчерашней трансляции, которые кто-то успел сохранить. Изымали, складывали в мешки, а заодно забирали и самих свидетелей — тех, кто слишком громко рассказывал соседям о том, что видел своими глазами.
А видели они многое.
Десять тысяч пар глаз — это не просто цифра. Это десять тысяч историй, десять тысяч доказательств, которые невозможно уничтожить простым приказом. Даже если сжечь все бумаги, даже если стереть все записи, даже если запугать каждого техника до полусмерти — память останется. Она будет жить в разговорах на кухнях, в шёпоте у колодцев, в обрывках фраз, передаваемых из уст в уста.
Империя это понимала.
Поэтому она выбрала другой путь: не отрицать произошедшее, а переписать его. Объяснить людям, что именно они видели и сделать это так, чтобы они сами усомнились в собственных глазах.
И для этой цели был выбран идеальный инструмент.
На главную площадь Катунь-Града, гремя железом и выпуская клубы перегретого пара, выкатился бронированный маготехнический трамвай. Его превратили в передвижную трибуну за одну ночь: на крышу водрузили рунические усилители, по бокам прикрепили золотые церковные знаки, а изнутри вагона доносился гул работающих магических генераторов. Трамвай остановился в центре площади, и на его крыше, среди фигур в чёрных балахонах, появился Михаил Лазарев.
