Одинокий Бог
Пролог.
«Лёд памяти»
Внемлите потомки, рождённые великими героями!
Ушли те времена, когда море ещё не забыло тепла скал,
и ветер помнил имена умерших теперь богов.
Там, на севере лютом, сокрытом в тумане веков,
где теперь только лёд и студёная тьма царит,
тёплым течением омытый, парил над водою остров,
на котором высокий белый Храм когда-то стоял.
Этот храм венчал великую Ось Мира.
Ночь над фьордом стояла молчаливая и студёная. Звёзды висели низко, и густо сверкали, будто иней, намерзший на еловые ветви. Млечный Путь, переломленный пополам, уходил в туман, где-то у самого края неба. К западу, от входа во фьорд, мерно звучало бесконечное, тяжкое дыхание океана, который волнами лизал каменное подбрюшье утёса. Замшелые ели поросли по утёсу и его склонам, густой вереницей уходя в глубь полуострова.
На плоской вершине, отгороженной от ветра кольцом валунов, догорал усталый костёр. Не тот огонь, что пожирает дрова с треском и яростью, а смирный, красный, почти угольный — старый огонь, способный согреть лишь близких к нему. Слева, внизу и под утесом, спало племя. В заливе фьорда, ближе к воде, ютились в землянках и шалашах из шкур три десятка дыханий. Едва слышных сквозь вой прибоя, три десятка сердец, отмеряли короткий век в этой земле, где лето длилось три удара сердца, а зима - в три человеческих жизни.
У края обрыва, сидел Эйнар, скрестив ноги на разлапистом пне, и глядел на огонь.
Его тело было несоразмерно сиденью - слишком широкое в плечах, слишком длинное в кости. Шкура белого медведя, наброшенная на спину, не грела, а только оттягивала плечи, и мерцала в такт звездному небу. Эйнар провёл ладонью по лицу. Он кожей чувствовал холод, запах йода и гниющей травы, слышал, как где-то внизу, в камнях, плещется тюлень. Всё это было настоящим - реальным. Но когда он закрывал свои глаза, за веками проступало другое видение. Не сон, а тусклый, почти погасший отсвет того миража, что был до….
До. Это когда скалы у моря не были холодными. Когда морская вода не пахла смертью. Когда над этим берегом не выли зимние ветры, а пели что-то на языке, от которого у Эйнара до сих пор в сердце щемило. Сколь не старался, он не мог вспомнить тех слов. Не мог вспомнить лиц тех, кто песни чудесные пел. Но зато он помнил тяжесть. Не в теле, а вокруг тела. Тяжесть мира, что вдруг навалился на тело. И даже свет тогда стал тяжелым. И если бы солнечный луч можно было взвесить на ладони, то он весил бы больше, чем добыча всего племени за год.
— Арктида, — прошептал он одними губами, и это имя обожгло ему память. Гортань отвыкла правильно складывать меж собой эти звуки. Язык Сияющих богов умер в нём - не сразу, не в одночасье, а с каждым выдохом, по слогу, по забытой интонации, пока от целого наречия не осталось одно только это слово. Если вскрыть свою память, то ещё можно вспомнить с десяток старых и крепких слов, да и то — солёных, изъеденных морем, как старые камни….
