Меня зовут Максимилиан Вереск. Для друзей – Макс. Для коллег – Вереск, потому что в отделе у нас не принято было уменьшать имена: считалось, что уменьшительное обращение повышает вероятность неформального мышления на четыре процента. Это было написано в методичке, а методички у нас писали люди, которые никогда не сидели на подоконнике во время дождя и не слушали, как капли спорят с карнизом.
Я работал инженером городских голосов. Звучит красиво, правда? Почти как настройщик органа в старом соборе. На деле я редактировал интонации автоматических объявлений: «Граждане, сохраняйте спокойствие», «Маршрут изменён во благо вашего удобства», «Ваше мнение зарегистрировано и обязательно будет учтено системой». Я подбирал тембр так, чтобы город казался заботливым, но не ласковым; строгим, но не враждебным; живым, но не слишком человеческим.
У меня это хорошо получалось, наверное, потому что сам я был человеком, не слишком приспособленным к жизни. Я часто жалел себя, ещё чаще – других, а иногда даже государство, потому что быть огромным, всемогущим и одиноким, должно быть, тоже неприятно.
Да, я был нытиком. Хуже всего, ещё и романтиком. Эти два качества обычно считаются несовместимыми, но только теми, кто никогда не влюблялся в девушку, увиденную однажды в стекле уходящего трамвая. Романтик верит, что мир можно спасти одним словом. Нытик заранее знает, что слово будет написано с ошибкой.
В тот день я сидел в кафе «Норма» на углу проспекта Согласия и улицы Первого Примирения. Названия у нас в столице были такие, будто их придумывали не люди, а комитет по снижению тревоги.
Передо мной стояла чашка чёрного кофе, рядом лежал планшет с трещиной в левом верхнем углу. Трещина шла тонкой молнией через стекло и почему-то успокаивала меня. Во всём идеально гладком есть угроза: трещина доказывает, что вещь уже пережила катастрофу, но продолжает служить.
Я писал стихи, они были не хорошие, зато – свои.
Ты шла сквозь город, где молчат мосты,
Где фонари следят почти без злобы,
И я берёг твой след от пустоты,
Как берегут тепло любви ладони.
А если ночь сомкнёт свои края,
И мир опять становится стеклянным,
Я назову тебя – и тишина
Ответит мне дыханием туманным.
Я перечитал, поморщился и решил, что «дыханием туманным» надо заменить, хотя я пока не знал, на что. Стихи всегда подводили меня именно там, где я пытался быть особенно искренним.
За окном маршировали противники строя. Они шли ровными рядами, не слишком ровными, чтобы это выглядело естественно, и не слишком беспорядочными, чтобы не тревожить камеры. На плакатах были лозунги: «ДОЛОЙ РЕЖИМ РАВНОВЕСИЯ!», «ЧЕЛОВЕК НЕ ФОРМУЛА!», «БУДУЩЕЕ БЕЗ НАДЗОРА!»
