Это были лучшие моменты моей жизни. Ты даже не представляешь – каково это – стоять на земле, держась потной ладошкой за мамину юбку, озираясь и не понимая, что вообще происходит. Боясь даже карликового пуделя, который кажется размером с медведя. А через пару минут – ты уже едешь в небо! Ветер свистит в ушах, и твоя голова вот-вот упрется прямо в облака. Никогда, никогда в жизни я больше не испытывал ничего подобного!
Папа все повторял и повторял эту историю. Раз за разом. Из года в год. Селена завороженно слушала, пытаясь представить – каково это – чувствовать небо? Уезжать в небо? Пыталась почувствовать раз за разом. Но, как ни пыталась – ничего не выходило. А так хотелось.
Этой ночью в пятки врезались острые сучки. Комьями липла к ступням мокрая земля, отваливаясь через пару шагов. Тут же прилипала новая. Ноги вязли, разъезжались, давая возможность веткам впиваться и сбоку. То ли шляпки грибов, чавкая, ломались под шагами, то ли это были скользкие жуки, выползшие на ночную охоту, да сами ставшие глупой добычей. Ледяной ветер, налетая сквозь черные силуэты веток, трепал невесомую полупрозрачную ночную рубашку, пытаясь унести Селену вместе с ней. Но тяжелые земляные ступни не давали взлететь.
– Ты все еще здесь, девочка. Не бойся. Никуда ты не улетишь. Посмотри вверх. Посмотри! – Что-то больно схватило и спиралью выкрутило прядь волос влево. Селена, схватившись за ухо, и сама выкрутилась спиралью. С такой резкой болью и не разобрать, за что потащили. – Посмотри, говорю, вверх! Ну! Видишь, как ветки сцепились там? Даже если ветер поднимет тебя до самых верхушек самых высоких деревьев в этом лесу – не улетишь.
Хриплый смех, царапая воздух, заставил сотрясаться и плечи Селены, грозясь выдернуть прядь волос вместе с виском.
– Видишь, как переплелись ветви? Большой ночной паук давно уже не плетет паутину. Потеряли былую хватку его быстрые да цепкие когда-то лапы. Нити с годами становились все тоньше да слабее, а потом и вовсе. Исчезли. Еще и слепнуть стал, мух и комаров перестал видеть при свете солнца. А на старости лет нашел себе занятие. Карабкаться стал по стволам, к самым небесам, по ночам. Те кренятся иной раз, разве что не ломаются. В размерах-то раздался паук, с тех пор как стал питаться мхом и падалью на болоте. Поменялся изрядно – шепчут те, кто видел его и жив остался. Хотя, жив ли. А ветви сплетал паук одному ему ведомыми узлами. Накрепко. Навсегда. Лишь бы не то, что солнце в лес не попадало лучами, а даже так, чтобы луна запуталась в этих узлах. Чужд ему свет стал с тех пор, как молодость потерял, да вкус к мухам. А ты посмотри наверх, посмотри! – Волосы все еще крепко держало, но уже не дергало. – Небо видишь, звезды? То-то и оно. И не увидишь. Не ходи сюда больше. Сгинешь, и всем счастье здесь будет. А девочка наша на качелях рада-то как будет! Давно она ждет кого-нибудь – в подруги забрать. Но, говорит – качели свои ей не уступлю. И даже не подвинусь. Но вон лодка заброшенная перевернутая возле сухого пруда. Пусть она на ней катается вечно, как и я – здесь. Ведь дети так любят кататься. А на чем – не так и важно, правда, девочка?
