NULL-ПОКОЛЕНИЕ: КОСТИ ДЛЯ РЫНКА
Роман
Эпиграф
«Когда ты продаёшь последнюю слезу, ты обнаруживаешь, что внутри тебя – лишь зеркало, в котором отражается пустота. Но если разбить это зеркало, осколки могут стать новыми мирами».
— Из дневников неизвестного майнера, найденных на станции «Молох».
Пролог: Сырьё
Тишина в студии была абсолютной. Толщина звукоизоляционных панелей составляла девяносто сантиметров, и за ними, должно быть, глухо билось сердце утреннего Мега-Сити, но здесь, внутри капсулы «Сенсориум-7», реальность схлопывалась до одной точки – зрачка Киры Новак.
Перед ней на мраморном постаменте лежал объект контракта. От него пахло мокрым асфальтом, прокисшим молоком и той особой безысходностью, которая бывает только у вещей из казённых домов. Это был старый плюшевый медведь с оторванным ухом. Ему было сорок семь лет. На его спине сохранилась выцветшая бирка с номером «Д-17» – приют, который снесли десять лет назад, когда город решил, что память о детях-отказниках не окупается.
Его хозяйка, женщина с терминальной стадией рака поджелудочной железы, продала права на этот актив час назад. Её звали Мария Ковальчук. Она работала оператором мусороуборочной машины в одном из Сырых Кварталов. Ей было пятьдесят три. Она не плакала, когда подписывала договор – слёзы давно кончились, их выкачали подчистую на чёрных биржах за пару тысяч Эмо, когда она пыталась оплатить первый курс химиотерапии. Теперь она лежала в хосписе, подключённая к системе жизнеобеспечения, и её единственным активом оставался этот облезлый медведь – свидетельство дня, когда она оставила свою четырёхлетнюю дочь у ворот приюта и ушла, не обернувшись.
Кира закрыла глаза и активировала нейроконтакт. Тонкая игла в основании черепа передала не боль, а привкус – железа и соли. Так начинался любой сеанс майнинга. Она больше не смотрела на медведя глазами. Она видела его памятью.
Мир распался на пиксели, чтобы собраться заново. Кира стояла босиком на холодном полу в коридоре с облезлыми стенами. Ей снова было пять лет. Чужие, но уже такие родные руки женщины-донора судорожно прижимали её к груди. Поток данных хлынул лавиной: горький запах дешёвых духов «Красная Москва» – она ненавидела этот запах всю жизнь, даже не зная, откуда он взялся; ритм испуганного сердца, словно там, внутри, бился испуганный зверёк; влажное пятно от слёз на макушке; и главное – острое, как скальпель, чувство вины. Оно было не просто чувством. Оно было физическим объектом – тяжёлым, как свинцовая пластина, которая давила на грудь до хруста.
