Золото имело вкус пыли. Не той пыли, что клубится над проселочными дорогами в летний зной, и не той, что собирается на страницах забытых книг в библиотеках, а совершенно особой, изысканной, пропитанной запахом старины и церемониальной скуки пыли, которая оседает на всем, к чему не прикасается живая человеческая душа. Белла знала этот вкус наверняка, хотя никогда, разумеется, не пробовала золото на язык — подобная мысль показалась бы кощунственной любому обитателю дворца, от последнего конюха до первого министра. Но каждый раз, когда утреннее или полуденное солнце, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна тронного зала, заставляло миллионы отполированных до зеркального блеска поверхностей вспыхивать ослепительным, почти невыносимым для глаз пожаром, она ощущала во рту именно этот привкус. Сухой, безжизненный, лишенный каких бы то ни было оттенков и нюансов, он напоминал ей страницы древних фолиантов, которые она тайком читала по ночам при свете одинокой свечи, или же вкус тех безвкусных облаток, которые придворный лекарь прописывал ей в детстве от мнимых болезней, порожденных, как она теперь понимала, лишь непереносимой скукой.
Этот привкус был вкусом её жизни. Вкусом её королевства. Вкусом её собственной, выкованной из драгоценных металлов, общественного долга и бесконечных протокольных условностей, темницы, позолоченной столь щедро, что порой начинало казаться, будто за этой позолотой уже не осталось ничего настоящего. Золото, серебро, драгоценные камни, шелка, бархат, парча — все это окружало её с рождения, окутывало, словно роскошный саван, и с каждым годом пелена становилась все плотнее, все удушливее, пока наконец не превратилась в непроницаемый кокон, из которого, казалось, не было выхода.
Сегодняшний день был особенно тягостным, одним из тех дней, которые сливались в её памяти в бесконечную, монотонную череду, лишенную каких-либо запоминающихся деталей и событий. Советники, облаченные в свои неизменные мантии цвета запекшейся крови и воронова крыла — цвета власти, траура и тайного могущества, — сменяли друг друга с утомительной регулярностью, и их голоса, то высокие и визгливые, то низкие и вкрадчивые, сливались в один непрерывный, гудящий, раздражающий шум, похожий на жужжание потревоженного пчелиного улья или на навязчивое бормотание заевшего механизма. Они говорили о вещах, которые, по их мнению, имели первостепенную важность: о налогах на шелк, которые следовало то ли повысить, то ли понизить, то ли оставить без изменений, и каждый из советников имел на этот счет собственное, разумеется, единственно верное, мнение; о неурожае в восточных провинциях, где, по слухам, уже начинался голод, и о необходимости отправить туда зерно из королевских запасов, что неминуемо должно было ударить по казне; о необходимости укрепить южные границы, поскольку разведчики доносили о подозрительных передвижениях кочевых племен, чьи намерения оставались неясными, но внушали серьезные опасения.
