Рассвет пришёл не сразу. Сначала небо на востоке посерело, потом у горизонта появилась полоса цвета берёзовой коры: узкая, нерешительная. И лишь тогда, медленно и с неохотой, первый свет лёг на реку, на мокрую прибрежную траву, на руки Весновы.
Третья ночь.
Она стояла у воды так же, как вчера и позавчера: босые ступни вжаты в холодную землю, рукава рубахи спущены до дна — в сумерках они казались серыми, как зола, хотя в другое время были белыми. По краям — настоящая зола: Веснава чертила ею по земле ещё затемно. Огонь в глиняной плошке едва дышал. Она кормила его берёзовыми щепками, по одной, не давая разгореться и не давая погаснуть.
Живой огонь держали иначе, чем обычный. Он требовал разговора.
— Гори, — сказала она тихо. — Я здесь.
Пламя дрогнуло. На мгновение — не дольше, чем нужно, чтобы моргнуть — в нём мелькнул оттенок, которого не бывает в обычном костре. Красновато-золотой, как кровь под тонкой кожей на запястье. Потом пропал.
Веснава медленно выдохнула.
Веретено у неё на коленях давно остановилось. Нить — льняная, неровная, из прошлогодней кудели — тянулась от него через всё требище: по земле, через рисунок в золе, к плошке с огнём. Рисунок она не видела глазами — видела пальцами, ими и помнила. Нужно, чтобы рука знала знак Макоши сама.
Нить лежала между мирами. Не горела.
Это был знак — но не тот, которого она ждала.
Требище стояло у излучины реки — утоптанная площадка в низине, огороженная жердями с навязанными на них лентами ткани. Некоторые — белые, некоторые — выцветшие до цвета воды, не поймёшь какого. Над площадкой нависала старая ива, и к утру её ветви покрылись росой. Капли срывались в траву без всякого ветра — в своё время.
Это место знало Веснаву с детства. Её мать стояла здесь до неё. Бажена говорила — и мать матери тоже, и та, что была до неё. Цепочка уходила в такую глубину, что Веснава давно перестала пытаться её проследить. Некоторые нити не нужно тянуть. Достаточно знать, что они есть.
Она взяла веретено и попробовала снова.
Нить не откликнулась.
Тогда Веснава закрыла глаза и сделала то, что умела лучше всего: посмотрела иначе. Не вперёд, не назад — вовнутрь, в то место за лопатками, откуда, как ей казалось, и начинался настоящий взгляд.
Сначала — только темнота и запах реки. Потом, медленно, как огни деревни в тумане, нити начали проступать.
Они всегда были разными. Нити между людьми — живые, тёплые, чуть подрагивающие, как паутина под росой. Нити между человеком и местом — плотные, вросшие, как жилы дерева в земле. Нити между живыми и мёртвыми — серебряные, почти прозрачные, тихо звенящие, если прислушаться.
