Рассвет приходит медленно.
Сначала — тонкая полоса на горизонте. Бледная, почти серая. Потом — розовая. Потом золотая, разлитая по краям тайги, как мёд по тёмному дереву.
Я стою на балконе и смотрю.
Три луны уходят за горизонт одна за другой. Красная первой — растворяется в утреннем небе, как угли в золе. Серебряная следом — тает без звука, без прощания. Голубая задерживается дольше всех. Висит низко, почти касаясь верхушек кедров. Потом — тоже уходит.
Я уже не считаю дни.
Посох лежит в ладони привычно — как продолжение руки, как часть меня, которой раньше не хватало. Тёмное дерево, гладкое там, где я держу. Триглав на навершии — три головы: дракон, человек, птица — смотрит в никуда своими резными глазами. Я провожу большим пальцем по дракону.
Сейчас посох — это часть утреннего ритуала. Как кофе раньше.
Я опускаю взгляд на запястья.
Триглавы. Оба. Левый и правый — одинаковые, но разные. Левый чуть светлее, как будто в нём больше серебра. Правый темнее, теплее. Если долго смотреть — кажется, что они дышат.
Иногда я думаю, что они правда дышат.
Раньше здесь были метки. Чёрная — Велеса. Серебряная — Световида. Цепи, которые я называла связью, пока не поняла разницу. Теперь — триглавы. Свобода, которая помнит всё, что было до неё.
Это другое.
Лучше.
Я сжимаю пальцы.
Видение приходит само — я его не звала. Просто утро, просто рассвет, просто я стою на балконе, а потом — вдруг — река.
Смородина. Чёрная вода. Берег.
И я — другая я — смотрит на меня из отражения.
Старше. На сколько? Десять лет. Может, пятнадцать. Лицо узнаваемое — мои скулы, мои губы — но в нём что-то застыло. Как лёд, который долго держит форму, а потом всё равно даёт трещину.
Глаза золотые. Полностью. Без серого, без зелёного — только золото, и в нём нет тепла.
На лице — шрамы. Я не знаю, откуда. Не помню — потому что этого ещё не было.
И посох.
Сломанный.
Та — другая — я смотрит на меня молча. Потом шевелит губами.
Ты опоздаешь.
Я каждый раз жду, что скажет что-нибудь ещё. Объяснит. Уточнит. Хотя бы назовёт — куда именно я опаздываю, на что, к кому.
Не говорит.
Просто смотрит — золотыми, пустыми, чужими глазами.
Я моргаю.
Тайга. Балкон. Утро.
Рассвет уже почти полный — небо из розового стало белым, холодным, прозрачным. Через него просвечивает что-то далёкое, что я не умею называть. Световид, наверное, смог бы. У него на всё есть слова.
Я выдыхаю медленно.
Белое облако пара.
Всё ещё холодно по утрам — даже здесь, даже сейчас. Дворец Морозко не знает другой температуры. Я привыкаю. Надеваю толстый свитер поверх рубахи, выхожу босиком, и пол из тёмного льда уже не обжигает ступни так, как обжигал.
