Во вторник, седьмого октября, ровно в одиннадцать, лейка на подоконнике лаборатории «Нейросферы» поднялась, наклонилась над кактусом и в три приёма вылила в горшок всё, что в ней было. Светочка видела это из коридора через стеклянную дверь. Она поставила на пол коробку с картриджами и протёрла очки краем кофты. Лейка уже стояла на месте, носиком к окну, с видом предмета, который никуда не ходил и не собирается.
Иван сидел за столом напротив серого шкафа и делал вид, что читает техзадание на шлемы для областной больницы. Светочка вошла, потрогала землю в горшке и показала ему мокрый палец.
— Иван Викторович, вы автополив купили? Я же видела, она сама наклонилась. Вы мне хоть инструкцию дайте, а то я полью, он польёт, и мы Эдуарда сгноим. Он у нас один.
Иван кивнул с тем выражением, с каким кивают на незнакомую фамилию в списке приглашённых. Имя кактуса он слышал за две недели раз двадцать. Каждый раз оно соскальзывало с памяти, как мыло с края ванны. Светочка про цену Тамбура не знала и считала, что начальник после болезни стал рассеянный. В общем, это было правдой, только болезнь называлась иначе. Уже в дверях она сообщила, что автополив надо было согласовать с ней: за растения на этаже отвечает она, а не техника.
Человек в сером свитере, стоявший у подоконника с пустой лейкой в руке, проводил её глазами и поставил лейку носиком к окну, как было.
— Она меня в прошлый вторник шваброй задела, — пожаловался он без всякой обиды. — Мыла пол и прошла насквозь, как через тёплый воздух, а потом сказала, что сквозит. Мне с ней делать нечего, вот она меня и не видит.
Правило они выяснили ещё в сентябре. Видели гостя те, у кого с ним было дело: Иван, у которого с ним было вообще всё, Толян и Майя. Остальные чувствовали сквозняк, тёплое пятно в воздухе или, как Светочка, мокрую землю там, где никто не поливал. Приходил он по вторникам и уходил, когда дело было сделано. Жить у Ивана он отказался вежливо и окончательно. У Ивана, объяснил он, одна комната, одна кружка и одна мама, а половина от этого выходит ничья.
Лицо у него было Иваново, только старше на непонятную величину, скорее на бессонные ночи, чем на годы. Свитер мама вязала Ивану прошлой зимой. Этот носил свой, тамошний, такой же серый и с той же затяжкой на рукаве. Стоял он всегда немного боком, как человек в гостях, который не знает, куда девать руки.
— Прохор опять спрашивал, — сказал гость и присел на угол стола, где лежали старые распечатки. — Вкладыш у меня голубой, временный, до первого ноября. Потом либо постоянная прописка, либо в книгу к отпущенным. А в постоянную нужно имя. «Прошков-первый» он писать не хочет: это, говорит, порядковый номер, а он не склад.
