# НЕЙТРАЛЬНЫЙ ОКРАС
## Глава 1. Цвет мёртвой женщины
Горелов не любил утренние вызовы.
Не потому, что не выспался — он вообще мало спал в последние годы, и три часа на подушке стали нормой, как три ложки сахара в кофе или две сигареты подряд на пустой желудок. Не потому, что болела голова — она болела всегда, тупо и привычно, как ноет старая пломба на холод. И не потому, что за окном ноябрь, а ноябрь в этом городе означал: серое небо, серый асфальт, серые лица прохожих, серая вода в реке, серая тоска, которая заползает под кожу и остаётся там до марта.
Он не любил утренние вызовы, потому что утром люди ещё *настоящие*. Не успели надеть маски. Не успели спрятаться за деловитость, за суету, за «я-в-порядке-просто-устал». Утром, в шесть-семь часов, когда диспетчер бросает в трубку адрес и Горелов натягивает куртку, ещё не остывшую от вчерашнего вечера, — в это время город голый. И люди в нём голые. И их *окрас* виден так отчётливо, что хочется закрыть глаза.
Окрас.
Горелов не знал, как назвать это иначе. Слово «аура» было слишком эзотерическим, слишком из тех книжек в мягких обложках, которые продают на вокзалах рядом с кроссвордами. «Энергетика» — слишком вульгарно. «Душа» — слишком громко. Окрас — в самый раз. Нейтральное слово для ненейтрального явления.
Он видел его с детства. Не всегда. Не у всех. Но достаточно часто, чтобы перестать считать себя сумасшедшим, и достаточно редко, чтобы не привыкнуть. Окрас был у каждого человека — тонкая, едва уловимая плёнка цвета, которая обволакивала тело, как второе дыхание. У кого-то она была густой, насыщенной, почти осязаемой. У кого-то — блёклой, прозрачной, как выстиранная ткань. А у кого-то — и это было самым страшным — её не было вовсе.
Но об этом потом.
Сейчас Горелов сидел в патрульной машине, на пассажирском сиденье, и смотрел, как за окном проплывает город. За рулём — Костя. Напарник. Друг. Человек, с которым Горелов делил кабинет, обеденный стол и молчание — то особенное, мужское молчание, которое дороже любых разговоров. Костя вёл машину уверенно, чуть агрессивно, подрезая на поворотах, и насвистывал что-то бессмысленное. Его окрас Горелов видел боковым зрением: тёплый, янтарный, с лёгкой примесью охры. Хороший окрас. Честный. Немного потёртый по краям, как старая кожаная куртка, но в целом — светлый. Костя был хорошим человеком. Не святым. Не ангелом. Но хорошим.
И рядом с ним, чуть позади левого плеча, висел *белый*.
Горелов никогда не называл их ангелами вслух. Только про себя. И только в те редкие моменты, когда позволял себе думать о вещах, которые не вписывались в протокол. Белые и чёрные. Они были у каждого. Не один — обычно два, три, иногда больше. Маленькие, полупрозрачные, размером с ладонь. Они кружили вокруг человека, как мотыльки вокруг лампы, и *тянули*. Каждый в свою сторону. Белый тянул к свету — к состраданию, к терпению, к тому тихому, незаметному выбору, который человек делает, когда никто не смотрит. Чёрный тянул к тьме — к злобе, к зависти, к тому сладкому, ядовитому желанию, которое шепчет: «А почему не ты? А почему ему, а не тебе?»
