Что отличает нейросеть от человека? Первый ответ, который приходит на ум – душа. Но что такое душа? Как её измерить? Как можно придать машинным вычислениям «душевности»? Учетные не один десяток лет над этим бьются, но так пока ничего и не добились. Николай Валерьевич, ученый-кибернетик в третьем поколении, добился признания даже большего, чем его отец и дед, отступив от их философии исследований. На его взгляд всё было куда проще: машина меньше рассуждениями похожа на человека, потому что у неё нет привязанностей, а значит, нет страха что-либо потерять. Именно поэтому ни один робот, ни один искусственный интеллект не сможет качественно подражать сочувствующему собеседнику, который может разделить чью-то боль, успокоить, подбодрить. А значит, решение давней дилеммы напрашивалось само собой. Как сделать алгоритм, похожий на человека? – Никак. Зато можно попытаться перенести человека в алгоритм.
После блестящих научных конференций и сногсшибательной карьеры ученого, Николай никак не думал, что докатится до убогой пятничной бюрократии. Вот и сейчас он заполнял до тошноты скучные отчеты. Не те, что уходили наверх — красивые, с графиками и осторожными формулировками, — а внутренние, честные, которые потом подшивались в папку «Особой важности» и оседали в сейфе до лучших времён. И врать в них было нельзя. Себе не соврёшь.
Сегодняшний отчёт назывался «Подбор биологического носителя. Этап четвёртый».
Николай сидел в своём кабинете — стеклянном кубе с видом на серверный зал, — пил четвёртую кружку остывшего кофе и перебирал файлы. На экране ноутбука висело девять фотографий. Девять кандидатов. Девять умирающих людей.
Проект «Ариадна» требовал не просто мозга. Мозгов было много — молодых, старых, гениальных, заурядных. Учёные наловчились снимать нейронные слепки с кого угодно, хоть с шимпанзе, хоть с младенца. Но эмпатия — та самая, ради которой всё затевалось, — требовала другого. Требовала жизни. Прожитой. Выстраданной. Такой, в которой были потери и сожаления, любовь и боль, и главное — опыт утраты, не залеченной временем.
Они перебрали сорок три кандидатуры за полгода.
Молодые не подходили — их нейронные карты были яркими, но плоскими, как рисунок акварелью на мокрой бумаге. Люди среднего возраста давали плотный, но слишком шумный слепок — карьера, амбиции, неврозы, кредиты. Всё это фонило, мешало калибровке. Оставались старики.
Николай открыл файл номер семь.
Анна Павловна Хрусталёва. Девяносто четыре года. Ветеран Великой Отечественной войны, военный хирург. Прошла Сталинград, Курск, освобождала Варшаву. После войны — гражданская медицина, сорок лет в областной больнице. Муж умер в восемьдесят третьем. Единственный сын — в две тысячи двенадцатом, рак. Внук, Кирилл Андреевич, двадцать восемь лет, архитектор, холост. Сама Анна Павловна — рак лёгкого, четвёртая стадия, метастазы в позвоночник. Прогноз: две-три недели.
