Глава 1
Пролог
Пятнадцать лет назад.
Портьера пахла нафталином и мамиными духами. Сладкий, с горчинкой запах тянул за ребра.
Я зажимала рот рукой. Ладошка липла от леденца, который мать сунула перед тем, как уйти к этим людям. Я вспомнила, как её сухие, прохладные пальцы коснулись моей щеки и сжались на секунду дольше, чем нужно для простого «сиди тихо». Велела сидеть тихонечко и не высовываться. Я так и сидела тихо-тихо. Я ведь хорошая.
Ножки затекли стоять на каменном полу. Холод поднимался от плит, пробирался под платье, сводил икры тупой болью. Я переминалась с ноги на ногу. Тихо, чтобы не скрипнули туфельки. Хотелось пойти попить, но нельзя, мама же рассердилась бы.
В щель между портьерой и стеной виднелся зал.
Много мужчин в тяжелых шубах. Свечи горели неровно, пламя дергалось от дыхания толпы. В центре, в каменном круге, стояла мать. Белое платье волочилось по грязному полу. Ткань собралась в серые разводы, намокла.
Князь сидел на резном кресле у стены. Соболья шапка в руках, золотая гривна на шее тяжело блестела в свете свечей. Лицо усталое, жесткое. Командирское.
— Начинайте, — велел коротко. — Время не ждет. Враг у Спорных земель.
Великий Волхв поклонился. Рядом с ним стоял старый боярин, отец Олега. Лицо серое, руки трясутся мелкой дрожью.
— Княже, — голос у боярина сел. — Позволь слово молвить. Перед обрядом.
Князь кивнул.
Боярин шагнул к матери. Остановился в двух шагах, не ближе. Низко поклонился, в пояс.
— Дария, я… — он запнулся, сглотнул. — Тридцать пять лет назад я струсил. Должен был принять огонь твоей тетки. И не принял. Она сгорела из-за меня. Моей трусости.
Толпа бояр за стеной затихла. Кто-то ахнул.
— Я носил этот позор всю жизнь, — продолжил боярин. Голос дрожал, но он держался. — Сын мой носит. Проклятие на нас легло. Медведями не оборачиваемся, силу предков потеряли. Род хиреет. Земли сохнут. Дети родятся слабыми.
Он поднял голову, посмотрел матери в глаза. Кадык дёрнулся, туда-сюда.
— Я не прошу прощения. Мне его нет. Но сегодня мой сын примет огонь. Не отступит. Я заставлю. Я, я умру, но он примет.
Мать молчала. Смотрела на него спокойно, без злости.
— Твой сын тогда был ребенком, — сказала тихо. — Пять лет назад. Я ждала. Он не пришел.
— Он был ребенком, — эхом отозвался боярин. — Сейчас — мужчина. И воин.
Олег стоял у колонны. Бледный до синевы, руки сжаты в кулаки, костяшки белые. Смотрел на мать и не моргал. Будто боялся, что моргнет, и она исчезнет.
— Во мне нет огня, — сказала мать. — Никогда не было. Ни в двадцать лет, ни сейчас. Я пустая.
