Пролог. Последнее дежурство
Свет погас на словах «зажим, пожалуйста».
Не мигнул, не дрогнул, как бывает, когда в подстанции что-то щёлкает и через секунду всё возвращается. Просто исчез. Операционная провалилась в темноту так резко, будто кто-то сверху накрыл нас ведром. Перестал пищать монитор. Замолчал отсос. Где-то за стеной ахнула санитарка, и сразу же, совсем близко, глухо ударил гром.
— Генератор, — сказала я в темноту. Голос прозвучал удивительно спокойно. Хорошо. Хоть что-то во мне сегодня работало как надо. — Почему не включился генератор?
— Анна Сергеевна, он с весны барахлит, — шёпотом ответила Люда, моя операционная сестра. — Я же писала заявку…
Все писали заявки. Я тоже писала. Заявки — это у нас национальный вид спорта. Пишешь, подписываешь у заведующего, потом у главврача, потом бумага уезжает в область и там растворяется, как сахар в чае.
— Телефоны, — сказала я. — Все, у кого есть телефоны, — фонарики на стол. Люда, держи свет вот сюда, под мою левую руку. Олег Палыч, как давление?
Анестезиолог выругался коротко и по делу, потом щёлкнул чем-то, зашуршал.
— Ручным мерю. Девяносто на пятьдесят. Пульс сто двадцать. Аня, у меня аппарат на батарее, минут на сорок хватит, потом мешком дышать будем.
— Нам хватит двадцати, — сказала я.
Нам не хватило бы и двух часов, если бы я ошиблась. Но говорить это вслух было бессмысленно.
Вспыхнул один фонарик, второй, третий. Белые кружки света легли на зелёную простыню, на мои перчатки, на открытую рану. Мальчику на столе было шестнадцать. Его привезли сорок минут назад: ножевое в живот, драка у гаражей, кровь в брюшной полости. Мама осталась в приёмном, и я видела её лицо, когда пробегала мимо, — серое, как больничная стена.
— Ищем, откуда течёт, — сказала я. — Люда, салфетку. Ещё. Отсос не работает, значит, будем руками. Олег Палыч, кровь из банка подняли?
— Несут по лестнице. Лифт тоже встал.
Конечно, встал. Почему бы и нет.
Гром ударил снова, ближе. Окна операционной были закрашены белой краской до половины, и в верхней прозрачной полоске полыхнуло так, что на миг стало светло, как днём. Я успела увидеть то, что искала: тёмную струйку из-под края печени.
— Вот ты где, — сказала я ране. — Попался.
Люда хмыкнула. Она работала со мной шесть лет и привыкла, что я разговариваю с органами. Некоторые хирурги поют на операциях, некоторые ругаются. Я уговариваю. По-моему, это честнее.
Дальше было то, что я умею лучше всего на свете. Мир сжался до пятна света размером с блюдце, до моих рук, до ровного счёта в голове. Зажим. Шов. Ещё шов. Салфетка. Где второй источник? Нет второго источника. Слава богу. Проверяем кишку, метр за метром, как бельё на верёвке. Стенка цела. Здесь цело. Здесь… здесь тоже цело. Мальчику повезло так, как везёт одному из ста: нож прошёл мимо всего важного и зацепил только край печени и сосуды брыжейки.
