Пролог: Четыре копейки, или Хроника пикирующего калькулятора
Если вы спросите меня, как выглядит абсолютное, концентрированное зло, я не стану показывать вам картинки с рогатыми демонами или клыкастыми упырями. Нет. Я молча пододвину к вам свой ноутбук и ткну пальцем в экран. В ячейку D-147. Видите? Там, в таблице квартального отчёта, притаилось оно. Не дьявол, не Вельзевул, не какое-нибудь древнее хтоническое чудище. Там прячется кое-что похуже. Четыре копейки. Четыре жалкие, медные, не стоящие и ломаного гроша копейки, которые встали между мной и моим заслуженным сном.
Четыре копейки.
Я, Анна Кочерыжкина, старший экономист-бухгалтер с пятилетним стажем, специалист, способный свести дебет с кредитом даже в условиях ядерной зимы и отсутствия электричества, — я не могла найти эти проклятые четыре копейки.
— Ну давай же, — прошептала я, щурясь на монитор. Глаза, и без того сухие, как пустыня Сахара после нашествия саранчи, предательски слезились. Я сняла очки и потёрла переносицу. — Где ты спряталась, зараза?
Мой голос прозвучал в пустом офисе как-то жалобно и сиротливо. Лампы дневного света под потолком сочувственно загудели, словно говоря: «Мы не знаем, начальница. Сами в шоке». За окном, выходящим на такой же безликий бизнес-центр, давно уже царила глубокая ноябрьская ночь. Не та романтичная ночь, которую воспевают поэты, с луной и звёздами, а деловая, городская ночь мегаполиса — мутно-оранжевая от фонарей, подсвеченная неоновыми вывесками круглосуточных аптек и тоскливая, как мелодия на расстроенной скрипке.
На соседнем мониторе, в окне видеонаблюдения, которое я всегда сворачивала из параноидальной привычки, отражалась я сама. Зрелище было не для слабонервных. Из зеркала на меня смотрела не цветущая двадцативосьмилетняя женщина, а какое-то исчадие квартального отчёта. Пучок на голове, который я соорудила сегодня утром на скорую руку, окончательно развалился и теперь напоминал покосившееся воронье гнездо, из которого во все стороны торчали шпильки. Моя любимая блузка цвета кофе с молоком (купленная, кстати, на распродаже за сущие копейки) была безнадёжно измята. Под левым глазом, который я машинально тёрла пальцем, расплылось чернильное пятно — след от шариковой ручки, которую я в задумчивости держала у лица.
А запах... О, этот неповторимый амбре офиса «Ромашка-Кафель» в половине двенадцатого ночи! Коктейль из ароматов разогретой в сотый раз пиццы «Маргарита» из автомата в коридоре, дешёвого освежителя воздуха с претенциозным названием «Альпийские луга» (который пах не лугами, а исключительно туалетным утёнком) и тонкого, едва уловимого, но оттого не менее отвратительного запаха безысходности. Этот запах не выветривается никакими проветриваниями. Он въедается в ковролин, в пластик столов, в саму душу. Говорят, в аду пахнет серой. Врут. В аду пахнет просроченным квартальным отчётом.
