Принято считать, что отечественная наука мертва.
Это оптическая иллюзия. Она не впала в кому, не ушла на больничный и тем более не упокоилась с миром. Она превратилась в гальванизированный труп, который тихо, без некрологов, продолжает дёргаться где-то в историческом зазоре между дефолтом и пандемией. Говорят об этом охотно — на кухнях и в подкастах, обсуждая очередного физика из Новосибирска, который получил грант от MIT и теперь живёт в Бостоне, где снег убирают до того, как он превратится в грязь, а платят твёрдой валютой.
Умник из хорошей столичной школы сегодня смотрит на карту возможностей как хищник на мясную витрину: Стэнфорд, Технион, Массачусетс — цена входа понятна, результат предсказуем. Российская академия наук в этом меню — строчка в самом низу, набранная слепым шрифтом: «Условия уточняйте у администратора. Администратор в запое до 2031 года».
Казалось бы, зачем ворошить закоченелое тело?
Но среди тотальной, кристально логичной эмиграции интеллекта всегда остаются мутанты. Не романтики — те давно уехали. Не казённые патриоты — те пилят бюджеты в соседних кабинетах. Остаются люди, чьё мышление прошито перпендикулярно плоскости здравого смысла. Отморозки науки, которых интересует не «сколько заплатят», а «что будет, если пустить разряд вот по этой влажной, живой штуке».
Такие люди опасны. Особенно когда у них начинает получаться.
Федеральное государственное бюджетное учреждение «НИИ сомнологии» гниет в пятиэтажке постройки 1968 года. Фасад выкрашен цветом, который в советском ГОСТе назывался «бежевым», а дизайнер с синими волосами классифицировал бы как «старческая поебень». Над входом висит табличка с государственным гербом. Орёл держится на одном ржавом саморезе и смотрит клювом вниз — как человек, который давно преисполнился, но по инерции продолжает таскаться на работу.
