Пролог: Последняя сказка.
Петроград. Декабрь 1916 года.
Снег шёл третий день подряд, и город тонул в нём, как в белой вате. Трамваи стояли — рельсы замело. Извозчики не выезжали — лошади скользили. Люди шли пешком, втянув головы в воротники, и в этом белом безмолвии не было слышно ни выстрелов, ни криков, ни даже привычного петроградского гомона.
Только тишина. Такая густая, что закладывало уши.
Нина Заречная стояла на коленях в сугробе, и ей было двенадцать лет.
Она держала на руках мать.
Мама была ещё тёплой. Это Нина запомнила на всю жизнь — не кровь, не запах гари, не три обугленных тела в чёрных плащах, которые лежали на снегу в десяти шагах от неё, а именно это: мама была ещё тёплой. Как будто просто спала. Как будто сейчас откроет глаза и скажет своим низким, спокойным голосом: «Ниночка, не реви. Слёзы на морозе замерзают, знаешь, как больно?»
Но она не открывала глаз.
Кровь стекала с её губ на снег — медленно, густо, капля за каплей. Красное на белом. Как ягоды, просыпанные на скатерть. Нина смотрела на эти капли и думала почему-то не о смерти, а о том, как бабушка в Твери варила варенье и всегда говорила: «Не рассыпай, Ниночка, ягоды — это кровь земли».
— Мама, — прошептала она. — Мама, вставай.
Снег падал матери на лицо. Нина смахивала его рукавом, но он падал снова — упрямо, бесконечно.
— Мама. Пожалуйста. Ну пожалуйста.
И внезапно, мама открыла глаза.
В них не было боли. Нина ждала боли — она видела, как меч фон Штерна вошёл матери под ребро, видела, как она упала, видела, как кровь хлынула на шубу. Но в глазах матери не было боли. Только странное, почти неуместное спокойствие. Как у человека, который наконец-то доделал дело, которое тянул двадцать лет.
— Нина, — сказала она. Голос был хриплый, но ровный. — Слушай. Слушай внимательно, потому что я скажу это только один раз.
— Я вызову врача...
— Врача? — Мать усмехнулась, и на губах выступила свежая кровь. — Милая моя. Меня убил не грипп. Меня убил Отто фон Штерн. Он придёт за тобой. Сегодня. Завтра. Неважно. Он придёт.
Нина заплакала. Слёзы выкатились из глаз и тут же застыли на щеках — ледяные бусины.
— Я не хочу.
— Ты не можешь не хотеть.
— Я не хочу!
— Нина. — Мать подняла руку. Пальцы были холодными, почти как снег вокруг. Она коснулась щеки дочери. — Посмотри на меня.
Нина посмотрела. Она никогда не забудет это лицо. Не бледное, не мёртвое — спокойное. Любящее.
— Ты — Заречная, — сказала мама. — Мы — не просто род. Мы — те, кто держит свет. Понимаешь? Мы не умеем колдовать, как в сказках. Мы не летаем на метле и не превращаем людей в лягушек. Мы делаем другое. Мы держим.
