Никто не знал, чем именно пахнет очень дорогая смерть, пока не умер Аркадий Львович Гронский.
При жизни от него пахло старой кожей кресел, дорогим табаком, лекарствами из Швейцарии и чем-то железным, банковским, неуловимо холодным.
Казалось, даже воздух вокруг него проходил строгий аудит, прежде чем попасть в его кабинет.
На восьмидесятом этаже башни «Гронский Тауэр» окна уходили прямо в зимнее небо, и город под ними лежал, как разобранная электросхема: огни, трассы, мигающие башни дата-центров, чёрная вода реки, над которой стелился пар. Аркадий Львович любил смотреть вниз только вечером. Днём город ещё притворялся человеческим, а ночью становился тем, чем был на самом деле, — машиной по перемалыванию желаний.
В день своей биологической смерти он выглядел почти достойно. Это, впрочем, стоило безумных денег и команды людей, которые за последние два года успели превратить его старение в управляемый медийный продукт. Даже дрожь в его пальцах на публичных выступлениях подавали как «следствие переутомления великого визионера». Даже провалы памяти объясняли «работой сразу в нескольких реальностях». Даже его нарастающий страх перед собственными детьми упаковали в красивую формулировку: подготовка к бесшовному переходу власти.
На самом деле он боялся не смерти. Смерть Аркадий Львович всегда считал вопросом бухгалтерии. Он боялся утраты контроля, а это, по его внутренней иерархии ужасов, было куда хуже. Умереть — неприятно. Быть вычеркнутым из протоколов доступа — невыносимо.
Поэтому за шесть месяцев до конца он подписал проект «Наследник».
Формально это называлось программой личностного континуитета.
Неофициально — операцией по бессмертию для людей, которые настолько привыкли считать себя системой, что не видели причин покидать её только потому, что тело начало сдавать. Лучшие нейроинженеры, специалисты по когнитивному картированию, поведенческие экономисты, адвокаты по цифровому праву, биографы, психоаналитики, архивисты, лингвисты, даже бывшие любовницы, прошедшие через серию интервью, — все они были втянуты в создание того, что Гронский называл просто: «я после меня».
Его старшая дочь Елена, сухая, точная, с идеальной осанкой женщины, привыкшей выигрывать без повышения голоса, назвала это надругательством над правом наследования.
Его сын Михаил, красивый, утомлённый собой мужчина с лицом человека, который часто спит днём и редко — один, назвал это цирком для биржи.
Его младшая дочь Софья, от второго брака, ещё не до конца испорченная семейными войнами, долго молчала и спросила только одно:
