ГЛАВА 1. НОВЫЕ РУТИНЫ
Тишина после битвы оказалась самой громкой из всех, что Алиса когда-либо слышала. Она не была благодатной или умиротворяющей. Это была тишина пустоты, зияющей, как свежая рана, тишина оглушительного одиночества, в котором каждый шорох, каждый скрип половицы отзывался эхом невысказанных слов и несовершенных поступков.
Прошло уже два месяца с того утра, когда она проснулась и поняла, что он ушел. Не на охоту, не на патрулирование границ. Навсегда. В доме пахло дымом, травами и остывшей печью, но его запаха — дикого, терпкого, с нотками мокрой шерсти и хвои — больше не было. Исчезла и та странная, едва ощутимая вибрация в воздухе, что всегда сопровождала его присутствие, даже когда он спал, свернувшись в самом темном углу. Теперь воздух был неподвижным, застывшим, словно в склепе.
Она всё ещё хранила его рубаху — грубую, льняную, пропахшую лесом. Иногда, в минуты особенно острой тоски, Алиса прижимала её к лицу, пытаясь уловить хоть слабый отголосок того, что было. Но ткань пахла только сыростью и пылью, как всё в этом доме, оставленном без его живого дыхания. Она вспоминала их последний разговор — если это можно было назвать разговором. Он стоял на пороге, уже вполоборота к лесу, и смотрел на неё своими бледными, волчьими глазами. В них не было злости, только усталость и что-то похожее на обречённость. «Я не могу здесь больше, — сказал он тогда глухо. — Слишком много всего… слишком много тебя. Мне нужно побыть одному, чтобы понять, кто я теперь без войны». Она хотела закричать, остановить, но слова застряли в горле, как кости. И он ушёл, даже не оглянувшись.
Алиса лежала на широкой кровати, уставясь в закопченный потолок, и слушала эту новую, безжизненную тишину. Она пыталась найти в ней гнев, обиду, отчаяние — любую сильную эмоцию, что могла бы стать точкой опоры. Но находила лишь тяжелую, свинцовую усталость и странное, щемящее чувство неполноценности. Он ушел, потому что она оказалась недостаточной. Недостаточно сильной, недостаточно мудрой, недостаточно… чем-то. Их союз, тот сплав воль и сущностей, что позволил им изгнать Морского Царя, оказался хрупким, как утренний иней. И она не смогла его удержать.
Днём она ещё держалась: ходила по своим Берегининым делам — проверяла обереги на околице, собирала травы, беседовала с теми немногими, кто ещё решался к ней заходить. Но ночи превратились в пытку. Стоило закрыть глаза, как память вытаскивала наружу всё, что она так старательно прятала: его тяжёлую поступь, хриплый смех, тепло его тела, когда они сидели у печи, прижавшись друг к другу в немом согласии разделить этот холодный мир. Она просыпалась среди ночи от собственного всхлипа и долго лежала, глядя в темноту, прислушиваясь к завываниям ветра в трубе. Ветер выл по-волчьи, и каждый раз сердце пропускало удар: ей чудилось, что это он вернулся. Но проходила минута, другая, вой затихал, и Алиса оставалась одна в своей ледяной постели.
