– Ну ты дикая, что ли?
– Слышь!
– Ладно, не обижайся… Но можно как-то поспокойнее?
– Она меня тупой назвала, ты не слышал, что ли?
– Она сказала: за-ту-пи-ла. Это не то же самое, что «тупая».
– Для меня то же!
– Ладно, на меня-то не злись. А чего ты шарф так странно намотала?
– Хочу – и намотала, отстань.
– Ладно тебе, чего ты дуешься? Шарф норм. Но немножко как городская сумасшедшая. Знаешь, как эта, кошатница?
– Какая кошатница?
– Ну бабка тут такая по бульвару вечером ходит, с тележкой. Бормочет еще вечно что-то.
– А почему кошатница?
– А фиг ее знает. Ну вот тоже вредная, как ты.
– Слышь! Достал уже!
– Да ла-а-адно тебе, ну пошутил я, ну подожди!
Кошатница – так ее звали. А может, просто Эта. Иногда «бабка». Иногда «женщина», но это редко – в магазине, в очереди. Один раз человек в форме назвал ее мамашей. Это было, пожалуй, даже и приятно. Чего стоите, мамаша, на дороге? Дайте машине пройти.
Мамашей она не была. Во всяком случае, в обычном, буквальном смысле этого слова. Насколько она могла помнить, никогда внутри нее не зрело другое существо, не шевелилось, не выходило наружу и не тыкалось, слепо, в живот в поисках соска.
Такого с ней не приключалось, но она точно знала, какие чувства испытываешь в подобные моменты существования.
Кошки, те сначала становились пугливыми. Они не выходили на свет и не спешили, заслышав шуршание пакетиков с куриными костями и судочков с позавчерашней кашей или супом. Она манила их – кис-кис-кис, но те не шли, таились. Им было стыдно.
Потом все же голод брал свое и беременные кошки начинали есть за двоих, троих, семерых. Сосцы их набухали, животы наливались, и вскоре за тугой барабанной кожей можно было разглядеть мельтешение и толкотню. Рожали кошки молча, только глазами сверкали дико.
Она за кошек переживала, но виду не подавала. Один раз котенок появился на свет в бледно-розовом пузыре. Кошка лизала-лизала пузырь, но не смогла от него избавиться, и котенок скоро умер. Ну мамаша.
– Кис-кис, – говорила она себе под нос. – Кис-кис.
Она и сама знала, что кошек рядом нет и быть не может: шла по узкому пролеску между поликлиникой и жилым домом. Но «кис-кис» все равно приговаривала – оно ее успокаивало, звучало привычно и монотонно, как покашливание, как стук сердца.
Иногда в людных местах на нее посматривали. Женщины брали за руки своих детей. Они побаивались ее, она это точно знала. И усмехалась про себя. Потертое пальто, облезлый меховой воротник. Она бормочет себе под нос «кис-кис», ну и что с того? Она же не прислушивается к тому, что они бормочут? Может, еще запах… подвальные кошки пахнут сладко, пыльно. Может, и она так уже пахнет? Наверняка, ведь иначе кошки не подходили бы к ней так близко, не считали за свою. Не мурлыкали ей в уши.
