Голос из-за каменной плиты
Мария Сантьяго сидела в сыром склепе и плакала, но не от скорби вовсе, ибо эти мертвецы были ей незнакомы — она плакала от боли и одиночества, от безысходности и безрадостности своей жизни.
«Он опять это сделал. Опять», — вертелось в ее голове, и слезы жгли глаза только сильнее.
Хосе — мужчина, с которым она перед ликом Господа связала свою жизнь, — ударил ее за то, что она опрокинула чашку с чаем.
Это было не в первый раз, и, Мария знала, — не в последний. Любое ее неосторожное слово, любое неловкое действие — и сильная большая рука бьет ее наотмашь, бьет с такой силой, что ноги не выдерживают, и она плашмя падает на пол.
В минуты отчаяния Мария убегала из особняка, а поскольку в окрестностях кроме скалистых склонов и бушующего моря ничего больше не было, она забиралась в склеп. Она не боялась. Наоборот — здесь ей становилось спокойно. Мертвые не могут причинить боль; боль причиняют только живые.
Мария сидела на крышке саркофага и неосознанно гладила каменную плиту. Пальцы нащупали резьбу — здесь было что-то выгравировано. Мария посветила лампой, с которой всегда убегала из дома, чтобы в темноте не оступиться на острых скалах, и обнаружила табличку с гравировкой:
Эулохио Фелипе де Энтрерриос-и-Руис
Кто такой, Мария не знала. Однако каждый раз, когда сюда приходила, падала именно на его саркофаг.
Они с мужем поселились в этом особняке совсем недавно. Вероятно, до них здесь жила какая-то дворянская семья, которая продала дом вместе со всем своим убранством и своими мертвецами. Род их, очевидно, был достаточно древний, потому что Эулохио Энтрерриос родился в 1704 году. Можно было только гадать, отчего эта родовитая семья решилась на продажу всего имущества. Марии логичной причиной казалась внезапная бедность, которая порой настигала даже самые богатые семьи.
— Древний, древний мужчина, — прошептала Мария, погладив крышку саркофага. Она испытывала какую-то странную щемящую нежность к лежавшему там мертвецу. — Наверняка слова «достоинство» и «сила» вы понимали иначе.
Мария стёрла со щеки слезу и тут же почувствовала жгучую боль от прикосновения. Наверное, после удара Хосе в этом месте налился синяк.
— Он думает, таскать меня за волосы и бить по лицу — это сила, — пуще прежнего разрыдалась Мария. — Я его меньше в два раза, и если попытаюсь отбиться, то все равно с ним не справлюсь. За что он это делает? Я не знаю. Что бы я ни сделала, все оказывается не так. А как сделать все так? Кто-нибудь бы объяснил мне, как надо!
