Сон был всегда одинаковым.
Рома стоял у витрины. Улица незнакомая, фонарь горит где-то сзади, и тень от Ромы падает вперёд, прямо на стекло. Витрина тёмная — не чёрная, а такая темнота, которая бывает внутри комнаты, когда смотришь снаружи: что-то там есть, контуры угадываются, но что именно — не разобрать. И он знал. Не видел, но знал — там есть ответ. На какой вопрос, Рома не мог бы сказать даже самому себе. Просто ответ. Единственный. Правильный. Тот, которого он не умел спросить вслух уже три года.
Первую ночь он проснулся от этого сна в половине третьего и долго лежал, глядя в потолок. Потолок был обычным — белым, с маленькой трещиной возле люстры. Всё как всегда. За окном иногда проезжала машина, потом опять тихо.
Вторую ночь сон вернулся, и Рома снова стоял у витрины, снова чувствовал это невозможное тягучее знание, что ответ — вот он, за стеклом, — и снова проснулся ни с чем, только с горьким привкусом прерванного.
На третью ночь он вообще не заснул.
* * *
Мама ушла на смену в восемь вечера. Перед уходом оставила на плите кастрюлю с супом — накрытую крышкой, чтобы не остыло быстро. Поцеловала его в макушку, сказала «не засиживайся» и ушла. Рома слышал, как она возится в прихожей, как щёлкает замок, как стихают шаги на лестнице.
Потом была тишина.
Не та тишина, которая бывает, когда все дома и просто молчат. Другая — квартирная, которую Рома знал хорошо. В ней слышнее холодильник, слышнее, как где-то наверху ходят соседи, слышнее собственное дыхание. Он разогрел суп, отрезал хлеб. Хлеб он макал в бульон — давно привык так, хотя уже не помнил, от кого это перенял. Поел, вымыл тарелку и мамину кружку, которая стояла в раковине с утра. Мамину кружку он всегда мыл — почему-то не мог оставлять её там до ночи.
Сделал уроки — математику не доделал, решение не складывалось. Оставил тетрадь открытой на столе. На подоконнике лежал сломанный фонарик — он обещал себе починить его ещё в сентябре, уже почти ноябрь, фонарик всё лежал. Рома посмотрел на него, подумал «завтра» и лёг.
Закрывал глаза — видел витрину. Открывал — потолок с трещиной.
В одиннадцать встал, выпил воды, постоял у окна. Двор внизу был пуст: одна скамейка, три дерева, фонарь у дальнего угла. Фонарь горел ровно, жёлто, как всегда. Ничего интересного. Рома вернулся в постель.
В двенадцать перестал пытаться спать.
Он лежал на спине поверх одеяла и думал о разных вещах — о математике, о контрольной, о том, что у мамы скоро день рождения и он не придумал, что подарить. Думал нарочно, чтобы не думать о другом. Это работало плохо. Другое всё равно было где-то рядом — не мыслью, а ощущением, как бывает с выбитым зубом: сам не трогаешь, но язык знает, что место пустое.
