Глава 1. Запах гнили под позолотой
Столица королевства Вальдхейм встречала каждого, кто въезжал в её пределы, не торжественным звоном колоколов и не радостными криками глашатаев, а тяжелым, влажным, пропитанным испарениями дыханием сточных канав, которые здесь, в этом городе, тщательно и безуспешно пытались замаскировать дорогими благовониями, жженым ладаном и ароматическими маслами, щедро разлитыми по углам парадных залов. Это был город, в котором ослепительный белый мрамор герцогских дворцов, украшенных тонкой резьбой и позолоченными шпилями, уходящими в самое небо, соседствовал с гниющими деревянными мостками бедняцких кварталов, где по утрам находили тела тех, кто не пережил ночь, и где дети копались в отбросах в поисках хотя бы корки заплесневелого хлеба. Вальдхейм был городом контрастов, но контрастов лживых, потому что вся эта кричащая роскошь, всё это показное великолепие, которым так гордилась столица, было лишь тонким слоем сусального золота, наложенным на гниющую, разлагающуюся изнутри сердцевину, и если бы кто-нибудь рискнул ковырнуть эту позолоту ногтем, под ней неизменно обнаружилась бы труха, плесень и бесконечная, всепоглощающая гниль.
Сегодня дом барона фон Штерна, одного из самых влиятельных и состоятельных дворянских семейств столицы, устраивал прием, который хозяйка дома с присущей ей небрежной грацией именовала не иначе как «малым вечером», хотя для того, чтобы накрыть столы на две сотни гостей, украсить залы цветами, доставленными за немыслимые деньги из южных провинций, и приготовить дюжину перемен блюд, способных удовлетворить изысканные вкусы столичной аристократии, многочисленная прислуга этого дома не спала трое суток, сбиваясь с ног, и валилась с ног от усталости, но продолжала бегать, подгоняемая окриками дворецкого и страхом перед гневом госпожи. Я стоял у одной из мраморных колонн, увитых гирляндами живых цветов, чей сладковатый аромат смешивался с запахом воска от сотен свечей, в ливрее, расшитой серебряной нитью и столь тесной в плечах, что каждое движение отдавалось тупой болью в лопатках, изображая из себя предмет интерьера, часть декора, нечто среднее между канделябром и напольной вазой, и это было моей работой — быть незаметным, но видеть всё, слышать всё и запоминать всё до мельчайших подробностей.
Моя работа заключалась не в том, чтобы разносить вино и закуски, хотя именно это я делал из вечера в вечер, изо дня в день, с тем выражением почтительного равнодушия, которое было отточено мной до совершенства за годы службы. Моя работа заключалась в том, чтобы быть глазами и ушами тех, кто платил мне за эти глаза и уши, тех, кто оставался в тени, но чьи интересы простирались далеко за пределы этого бального зала, этой усадьбы и, возможно, даже этого королевства. Я запоминал разговоры, случайно оброненные фразы, многозначительные взгляды, которыми обменивались гости, прикрываясь веерами и бокалами, нервные движения пальцев, выдававшие ложь, и слишком натянутые улыбки, за которыми прятались кинжалы, иногда фигуральные, а иногда, как я знал не понаслышке, и вполне реальные, спрятанные в складках камзолов или в тростях с потайными лезвиями.
