– Витя, ты маньяк. В хорошем смысле, – Джон хлопнул меня по плечу так, что пластиковый стаканчик с томатным соком едва не выплеснулся на откидной столик. – Тащить с собой полный комплект образца сорок первого года? В ручной клади? Как тебя таможня пропустила?
– Харизма, Джонни. И корочка инструктора, – я усмехнулся, поглаживая тугой, прорезиненный гермомешок, лежащий у меня в ногах. – К тому же, это не оружие. Это ММГ. Макет массо-габаритный. Ствол пропилен, затвор заварен. Просто железяка. Но красивая.
Мы летели над Тихим океаном. Высота десять тысяч, за бортом – безмятежная синева. В салоне «Боинга» было прохладно и пахло кофе. Нас было пятеро. Пятеро повернутых на истории мужиков, летящих в Калифорнию на самый масштабный фестиваль реконструкции десятилетия – «Живая Сталь».
Рядом со мной сидел Клаус – худой, жилистый немец, инженер из Мюнхена. Он что-то читал в планшете, поправляя очки. В багажном отделении ехала его идеально пошитая форма гауптмана Вермахта. Через проход храпел Артур, наш британский летун. А чуть дальше, у окна, медитировал на облака Кенджи. Японец был самым тихим из нас, но когда брал в руки винтовку, становился похож на хирурга за работой.
– А я тебе говорю, Виктор, – не унимался Джон, бывший коп из Оклахомы, – твой морской пехотинец против моего рейнджера в городских условиях не потянет. У нас «Томпсоны». Плотность огня.
– У нас саперные лопатки и злость, – парировал я, отстегивая ремень безопасности. – Ладно, пойду умоюсь.
Я встал, прихватив свой гермомешок. Не знаю зачем. Привычка. В нем лежало всё: форма, белье, макет СВТ-40, нож (резиновый, тренировочный, черт бы его побрал) и берцы. Я никогда не расставался со снарягой. Паранойя профессионального военного, пусть и в отставке.
Едва я шагнул в проход, самолет тряхнуло. Не как обычно при турбулентности, а так, словно великан дал пинка под зад фюзеляжу. Свет мигнул и погас.
– Внимание, говорит командир воздушного судна… – голос в динамиках сорвался на визг.
За иллюминатором полыхнуло. Не молния. Это был свет… зеленый? Тошнотворно-яркий, неестественный. Салон наполнился воем. Я увидел, как обшивка самолета над головой Клауса идет трещинами, словно яичная скорлупа.
– Держись! – заорал я, хватаясь за спинку кресла.
Пол ушел из-под ног. Гравитация исчезла, а потом вернулась с десятикратной силой. Меня швырнуло в сторону туалетов. Удар. Темнота. И последнее, что я запомнил – дикий холодный ветер, ворвавшийся в разломленный салон, и лицо Клауса, который смотрел на меня с немым ужасом, прижимая к груди свой кейс.
