ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
Снаружи. Глава 1. Кровля
Первое, что он сделал, придя в себя, — не открыл глаза, а пошевелил пальцами ног.
Он даже не решал этого. Так его научили в две тысячи десятом, в Каменске, когда с ним рядом на плите оказался мужик со сломанной спиной и лежал, ничего не понимая, и пытался встать. С тех пор Максим знал порядок: пальцы, стопы, колени, таз. Потом руки. Потом уже голова.
Пальцы шевелились. Стопы тоже. Колени сгибались, левое с болью, но сгибались.
Таз держал.
Он выдохнул и позволил себе открыть глаза.
Разницы не было никакой.
*
Темнота была полная.
Не сумерки, не темнота комнаты с задёрнутыми шторами, а та, в которой глаз перестаёт работать вообще и начинает подсовывать пятна и разводы, чтобы не сидеть без дела.
Он полежал, дожидаясь, пока пятна успокоятся, и стал разбираться дальше.
Правая рука работала. Левая работала до плеча, а в плече отдавало, и он ощупал его свободной рукой: ключица целая, сустав на месте, значит, ушиб.
Голова. Каска была на нём. Он потрогал её сверху — вмятина в ладонь, и по вмятине шло крошево. Значит, прилетело, и прилетело крепко, и если бы он снял каску, как снимают её в конце дня девяносто человек из ста, разговаривать было бы не с кем.
Затылок мокрый. Он потрогал, понюхал палец. Кровь.
Ребро слева отзывалось на вдох. Не сильно.
Он полежал ещё немного и сказал вслух:
— Ну, живой.
Голос вышел чужой и сел, потому что во рту была пыль. Пыль была везде: в носу, в зубах, под веками. Он попробовал сплюнуть и не смог, потому что было нечем.
*
Дальше он стал смотреть комнату.
Смотреть в темноте — это не оборот речи, это профессия. Максим восемнадцать лет заходил в помещения, которые вот-вот перестанут быть помещениями, и научился читать их без глаз: по звуку шагов, по тому, как отзывается голос, по движению воздуха, по запаху.
Он сел, привалившись спиной.
Спина упёрлась во что-то ровное и холодное.
Он провёл ладонью.
Стена. Гладкая, но не гладкая как бетон, а гладкая как сухая штукатурка, и не сплошная: под пальцами шли неглубокие борозды, много, длинные, параллельные, чуть наискось.
Он поводил рукой шире. Борозды шли по всей стене, полосами, и в одном месте полосы менялись направлением — как будто тот, кто их делал, перехватил инструмент поудобнее.
Максим прижал ладонь плотнее и постучал костяшкой.
Звук вернулся глухой и близкий: массив. Не перегородка, не блок. Скала.
Он поскрёб ногтем.
Из-под ногтя пошло легко, мелким, и пальцы сразу сделались как в муке.
Известняк.
Он даже слегка расслабился, потому что вот тут всё сходилось.
*
Комбинат стоял на известняке.
